ЛитМир - Электронная Библиотека

Ольга Николаевна Михайлова

Без семи праведников…

Без семи праведников... (СИ) - i_001.jpg

«Придворный должен быть благородного происхождения, его порода должна проступать в осанке, в выражении лица, в изяществе. Он образован и утончённо воспитан, умён и красив, одарён поэтически и музыкально, скромен, приветлив и обходителен…».

«Il Cortigianо», «Придворный» Бальдасаре Кастильоне

«Главное, чтобы придворный умел богохульствовать, быть игроком, завистником, блудником, еретиком, льстецом и невежественным ослом; умел молоть языком, был лицом активным и пассивным».

«La Cortigiana», «Придворная» Пьетро Аретино

Пролог

Описание ужасных событий в Урбино в лето Господне 1538 автор вынужден начать с инфернального сна, за его подлинность которого не сможет поручиться ни он сам, ни его герой.

На третий день Альдобрандо Даноли понял, что обречён. Обречён жить. До этого молва доносила тревожные слухи о новой вспышке чумы в городе, и перед глазами Альдобрандо мелькали видения, запомнившиеся с детства: воздух, тяжёлый и заражённый, горестные вопли соседей, погребальный звон колоколов. Страх осквернил тогда город, здоровые стали безжалостны к больным. К умершим же проявляли не больше участия, чем к издохшим собакам. Люди заболевали сотнями, почти все умирали. Иные кончались прямо на улице, кто — днём, кто — ночью, большинство же умирало дома, и соседи узнавали об их кончине только по запаху разлагавшихся трупов, и часто за священниками, шедшими с распятием впереди гроба, к похоронной процессии приставало ещё несколько носилок, и клирики, намеревавшиеся хоронить одного покойника, хоронили дюжину. Для множества мертвецов, подносимых к церквам, освящённой земли не хватало, на переполненных кладбищах рыли огромные ямы. Клали умерших, словно тюки с товаром в корабельном трюме, посыпали землёй, потом укладывали ещё один ряд — пока яма не заполнялась доверху…

Сам Альдобрандо, девятилетний, несколько дней пролежал тогда в жару, но — поднялся. Узнал, что остался сиротой, оплакал сестру и брата. И вот — все повторилось. Даноли тяжело встал, обошёл дом. Он снова был единственным живым среди мертвецов. Чума, как в детстве, миновала его. Он сжал нательный крест, приникнув к нему губами. Господи, помоги мне. Не хотел двигаться — ждал. Ждал, когда же настигнет его полное понимание крушения, когда в него войдёт ножевая боль потери, когда сердце сожмёт скорбная мука. Но ничего не происходило. Оглушённый и опустошённый, Даноли не чувствовал ничего.

Спустился вниз, к службам, взял лопату и заступ. Мягкая земля рылась легко, он углубил и расширил могилы и стал на руках выносить трупы слуг в постельных покрывалах. Опускал мёртвых в могилы, зарывал. Вынес тела трёх сыновей и жены: Джиневре и детям предстояло покоиться в семейном склепе. Вечером, не чувствуя ни ног, ни рук, зашёл в домовую церковь. Припал к кресту. Господи, что же это?

До темноты Альдобрандо из последних сил сбивал доски и ставил на могилах кресты, долго плакал, целуя крест своей кормилицы, и не помнил, как вошёл в дом. Не добрался до постели — рухнул навзничь на узкий топчан в каминном зале, и не знал, сколько часов проспал, но когда проснулся — за окном был ночной сумрак, а сквозь оконные переплёты лился, каменея на плитах мозаичного пола, белый лунный свет. Тут Альдобрандо понял, что спит, ибо увидел стоявшую на бликах лунного света бледную тень человека. Тот казался больным, — но не чумой, а каким-то иным лёгочным недугом, когда же незнакомец приблизился — Альдобрандо понял, что перед ним вовсе не человек, более того, он сразу постиг — кто перед ним. При этом в ужасе уразумел, что сам вовсе не спит.

Даноли никогда не знал страха, а сейчас и вовсе не видел оснований для испуга. Что взять с зачумлённого? Всё, что у него осталось — душа и её бренная оболочка. Но появившееся существо вызвало приступ тяжёлой тошноты и настороженного опасения. Зачем пришёл в замок покойников посланец тьмы? За ним? Даноли перекрестился и резко спросил:

— Кто ты?

Пришедший усмехнулся.

— Какая разница?

— Кто ты? — устало, но настойчиво повторил Альдобрандо, предпочитавший знать имя явившейся нечисти. Допустить, чтобы тот не назвался — значило дать ему власть над собой. Зная имя, ты способен господствовать над обозначенной именем сущностью, и понимая, что перед ним существо инфернальное, Даноли решил не говорить с гостем, пока тот не назовёт себя.

— Что ты привязался? Сам не видишь? — отмахнулся пришедший.

— Кто ты? — упрямо спросил Даноли в третий раз.

Гость выразил на лице все признаки явного неодобрения педантичной настойчивостью собеседника.

— Утомил, — брезгливо бросил он наконец. — Моё имя — первое. Я — Сатана.

— Первое и последнее, Альфа и Омега — это Христос. — Альдобрандо потёр лицо ладонями и вяло подумал, что для его гостя, пришедшего в глухой ночи к нему, перехоронившему семью полумёртвому, это имя слишком громкое. Подумать только, сам сатана, а не какой-нибудь мелкий бес, не врёт ли нечисть часом, утомлённо подумал Даноли, но ничего не сказал, а лишь устало поинтересовался. — И чего тебе надо?

Сатана вальяжно развалился в кресле, стоявшем напротив топчана, где сидел Альдобрандо.

— Ты разозлил меня. В детстве утратил близких — и не похулил Господа. Год тому назад потерял имущество — и не похулил Господа. Нынче похоронил детей — и не похулил Господа. Подражаешь Иову, что ли? Увидел меня — и перекрестился. Ты свят.

Альдобрандо вздохнул.

— Тогда и ты — Христос.

Инфернальная сущность, обозначившая себя Сатаной, поморщилась.

— Я бы сказал: «чёрт тебя побери», если бы сам не был нечистой силой.

— Ты пришёл за мной? — спросил Даноли.

— Да нет, — гадливо отмахнулся дьявол, — просто совпало. Ночь Вальпургия, полнолуние, врата преисподней открыты, а ты трижды за исходный с полуночи час приложился к кресту — нательному, алтарному и гробовому.

— И что?

— Мне жаль тебя… — и тут, видя, что Даноли хоть и в изнеможении, но насмешливо ухмыльнулся, поправился, — ну, ладно-ладно, лгу, конечно. Ничуть мне тебя не жаль. Скажем так — я пришёл с добром и даром.

Полумёртвый от усталости и бед Альдобрандо рассмеялся, сам удивляясь, что у него хватает сил на это. Впрочем, если бы он задумался, то понял, что запредельный уровень потерь убивает чувствительность души. Теряя близкого — ты скорбишь, но теряя всё — уже ничего не чувствуешь. Даноли тоже не ощущал полноты своих скорбей. Это его и спасало.

— Боюсь я данайцев и коней их троянских, — пробормотал он насмешливо. — Ты и добро — что общего?

— Ну, и чёрт с тобой.

— Не надо, — торопливо возразил Альдобрандо. — Господь — прибежище моё.

— Ладно, дело хозяйское. Не хочешь даров — не бери. Но я выполню всё, что ты пожелаешь. Проси. Хочешь, я верну тебе твои затонувшие корабли?

— «Всё, что попросишь я дам тебе, если ты, падши, мне поклонишься?»

— Глупец, — снова усмехнулся Сатана, — зачем мне твои поклоны? Проси, чего хочешь, и не кланяйся. Хочешь, воскрешу твоих сыновей?

Альдобрандо покачал головой.

— Просьба есть признание твоего могущества, следовательно, ересь. Кто ты, ангел смерти, чтобы даровать жизнь? Впрочем, одна просьба у меня к тебе есть, — Даноли болезненно поморщился: голос пришедшего отдавался в его голове мучительной болью, — рассыпься ты, Бога ради, отродье дьявольское! Это от усталости мне, должно быть мерещится, — горестно пробормотал он себе под нос.

Пришедший в ночи язвительно и зло рассмеялся.

— Не надейся, ничего тебе не мерещится. Ну да ладно. Искусы мои ты отвергаешь, на уловки не ловишься, на дары плюёшь. Я, честно сказать, и не ожидал, что ты попадёшься. Не тот материал. А ведь тысячи бы клюнули, — злобно оскалился он. — Но что врать-то? Я и пришёл-то совсем не за этим. Ты просто бесишь меня, а взбесить Князя бесовщины — это суметь надо. Что же, если я тебе так не нравлюсь… — Сатана прищурился. — Знай же, что с сего часа и до кончины твоей мир духов не оставит тебя, — глаза Сатаны загорелись злобой. — Я прокляну тебя знанием запредельным. Но то, что понимать будешь — будет тебе ненужным, нужное же — не поймёшь, понятое же — изменить будешь ни в силах, ну а то, что мог бы изменить — менять будет глупо. — Сатана усмехнулся. — Ну, то бишь, «будеши, яко бози, добро и зло ведати…»

1
{"b":"589700","o":1}