ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Мусорные кучи, и свежие, и уже почти сгоревшие в вялом зловонном огне, действительно простирались чуть ли не до горизонта. Это был целый мир со своими законами, правилами, обычаями, мир не то чтобы злобный, нет, скорее его можно назвать чреватым. Любое неосторожное слово могло обернуться дракой, а то и кое-чем покруче, вышвырнутые из жизни люди были обидчивы, настороженны, и никогда нельзя было заранее предугадать, как они отнесутся к новому человеку, к неожиданному слову, нарушению сложившихся условностей.

Ваня в разборки не влезал, за лакомые кучи не дрался, никакие свои права не отстаивал, прекрасно понимая, что ни к чему это. пустое. Махнув Арнольду на прощание рукой, он через минуту скрылся в тяжелом, стелющемся над землей дыму. К километровому столбу вышел безошибочно и сел возле него, подстелив под себя подобранную по дороге картонку. Вот так неподвижно, не проявляя нетерпения, он мог просидеть час, два, три, не замечая проносящихся машин, проносящегося времени, проносящейся жизни.

— Привет, Ваня! — эти слова Зайцева вывели его из забытья, и он слабо улыбнулся, чуть шевельнув приветственно рукой.

— Садись, капитан, — Ваня приглашающе похлопал ладошкой по траве. — В ногах правды нету.

— А где она, правда? — напористо спросил Зайцев, присаживаясь. Поначалу он хотел было пригласить Ваню в машину, чтобы там поговорить без помех, но вовремя спохватился, решив, что с бомжом лучше общаться на свежем воздухе.

— Где правда? — усмехнулся Ваня. — В дыму! — он сделал широкий жест рукой, показывая Зайцеву раскинувшуюся перед ними сватку.

— В этом?

— Дым — понятие широкое, — раздумчиво заметил Ваня и вскинул к плечу раскрытую ладонь — точь-в-точь как это делали когда-то греческие боги, собравшись потусоваться на Олимпе. — Дым ведь не только скрывает, он и многое обнажает в нашей жизни, полной неопределенности и непредсказуемости.

— Да, видимо, ты прав, все именно так и есть, — чуть поспешнее, чем следовало, ответил Зайцев. — Слушаю тебя, Ваня.

— А правда, что при переводе из милиции в полицию звездочку на погоны дают?

— Ха! Размечтался! Дадут! Догонят и еще раз дадут!

— Надо же, — Ваня осуждающе покачал головой. Не произнося ни слова, он полез в карман, вынул газетный сверток и протянул его Зайцеву.

— Что это? — спросил тот.

— Вещественное доказательство, — Ваня опять вскинул правую руку в божественном жесте, как бы говоря, что добавить к сказанному нечего.

Зайцев настороженно взял сверток, развернул и некоторое время рассматривал с озадаченным выражением лица. Потом аккуратно завернул палец в тот же клочок газеты и посмотрел на Ваню как бы даже жалостливо.

— Где ты это взял?

— Нашел… Там, — Ваня махнул рукой в сторону дымящегося пространства.

Зайцев долго смотрел на стелющийся дым, на бродящие между куч мусора зыбкие фигурки бомжей, на самосвалы, на заходящее красное солнце, которое сквозь низкий дым казалось каким-то бесформенным. Потом осторожно, искоса взглянул на Ваню и тяжко, прерывисто вздохнул.

— Возьми, — он протянул сверток. — Оставь себе. На память о нашей встрече.

— Не понял? — сказал Ваня, но сверток взял и сунул его обратно в карман.

— Ваня… — Зайцев помолчал, подбирая слова, которые не обидели бы бдительного бомжару. — Мы каждый день находим… Головы… Руки-ноги… Младенцев в целлофановых пакетах… А ты со своим пальцем… Хочешь, чтобы я всю эту свалку просеял в поисках оставшихся пальцев?

— А американцы два своих взорванных небоскреба… Просеяли.

— И что нашли? — с интересом спросил Зайцев. — Ни фига не нашли.

— А зачем просевали?

— Надо было что-то делать… — Зайцев поднялся. — Помнишь, была школьная дразнилка… Один американец засунул в попу палец и думает, что он заводит патефон, помнишь?

— Помню.

— Тогда на этой веселой ноте мы с тобой и расстанемся. Рад был тебя повидать. В случае чего… Звони. Заметано?

Вернувшись к своему лежбищу, Ваня опрокинулся на спину, заложив руки под голову. Ноги его в коробке не помещались, они лежали на пожухлой траве, но это его не смущало. Разговор с капитаном Зайцевым нисколько его не затронул, другого результата он и не ожидал. А если и пригласил следователя, то только для очистки совести. Чтобы потом, когда кто-то, живущий в нем, спросит: «Ваня, а ты все сделал, что мог?», он имел бы право спокойно ответить: «Все».

Пока лежал он и смотрел в картонное свое небо, мимо несколько раз промелькнула неслышная тень, хотя какой звук может издавать тень? Но эта тень была именно неслышной. Краем глаза Ваня отмечал ее появление, ее какую-то уже нечеловеческую настойчивость. Он знал — это хозяйка окровавленного пальца. Когда долго живешь наедине с самим собой, такие вещи начинаешь замечать. Это в толпе, в разговорах пустых и тщеславных, видишь только самого себя и не замечаешь странной жизни, невидимо струящейся мимо.

— Ладно, — сказал Ваня. — Успокойся. Помню про тебя, помню.

И тень исчезла.

Ваня приподнялся и сел — размер коробки позволял сесть. Вынув из кармана сверток, он развернул его, осторожно отложил палец в сторонку и расправил на колене клочок газеты. Это был верхний левый угол газеты «Коммерсант». Номер страницы был залит уже подсохшей кровью, а вот дата просматривалась — газета вышла три дня назад.

— Очень хорошо, — пробормотал Ваня и все свое внимание теперь уже обратил на палец. Отсечен он был кривовато, но гладко, одним ударом. Ваня хорошо себе представил, как можно это сделать. Например, кухонным топориком, если положить палец на разделочную доску. А можно приставить к пальцу острый нож и ударить по тыльной его стороне. Или садовым секатором.

Почему-то эти картины замелькали перед его глазами, более того, у него появилась уверенность, что все именно так и происходило. Маникюр на пальце был излишне красным, почти как на пожарной машине, а кроме того, лак был несвеж. На нем можно было различить царапинки, кое-где уже отвалились чешуйки. Увидел Ваня еще одну подробность — и под маникюром было что почистить, там была не только запекшаяся кровь, но и, простите, грязь.

— Виноват, — пробормотал Ваня смущенно, извиняясь перед хозяйкой за свою наблюдательность.

Снова завернув палец в газету, Ваня втянул ноги внутрь коробки, закрыл вход картонными створками и улегся до утра. Размазанное по небу солнце уже село, и свалка погрузилась в темноту. Кое-где еще мелькали искорки тлеющих отбросов, но света они не давали. Только фары проносящихся по трассе машин позволяли ориентироваться в этой кромешной темноте.

Проснулся Ваня в хорошем расположении духа, прошелся между березок, чтобы размять затекшие ноги, разжег небольшой костерок. Насадив на прутик найденные накануне сосиски, он обжарил их и с удовольствием позавтракал.

Машина, которая вчера привезла мусор с пальцем, появилась уже после обеда.

— Привет, — сказал Ваня, подходя к водителю. — Помнишь меня?

— Старик, ты чего? Вчера же встречались! Я еще пожелал тебе счастливых поисков и находок… Нашел чего счастливого?

— Нашел, — кивнул Ваня. — Ты это… Помнишь, откуда вчера привез свое добро?

— А я всегда привожу с улицы Пржевальского… А что?

— И номер дома помнишь?

— Номер? Подожди, дай подумать… Значит, так… Вчера я заправился, потом мент пристал… Форма на нем была милицейская, хотя на самом деле уже, наверно, числился полицейским, как ты думаешь? Очень старался… Хотел я от него поллитрой откупиться — не взял. Представляешь, поллитру не взял?! Потом я зацепил машину какого-то придурка… Вспомнил! Это был двадцать четвертый дом… Точно! Двадцать четвертый. Но, знаешь, там большой двор, потому что три дома под одним номером… Корпус один, корпус два, корпус три… Врубился?

— Да, вроде…

— Неужто нашел чего?

— Письмо забавное, — слукавил Ваня. — Хочу найти, кто писал.

— Тогда надо с почты начинать, — посоветовал водитель.

— Ты это… Может, подбросишь?

— Что, прямо сейчас?

150
{"b":"589701","o":1}