ЛитМир - Электронная Библиотека

Как и надлежит любому оружию, у моего топора было собственное имя. Он назывался Саэрн, «Истина» в диалектах нескольких кланов Фенриса, из которых наиболее заслуживает упоминания племя дейнлиров.

Я владел Саэрном со времен сожжения Просперо, где вынул оружие из мертвых пальцев воина, который почти что сумел меня убить. Тогда я не знал о том бойце почти ничего — лишь то, что в его глазах была ненависть, а в руках — смерть.

Многие из ритуалов и обычаев легионов отражали брутальную простоту самых древних культур: племенных обществ Каменной Эры человечества или же воинских цивилизаций Бронзовой и Железной Эр. Брать трофеи у вражеских легионов не просто принято, это столь же вошло в традицию, как петушиная схватка соперничающих командиров — демонстрация картинных поз и обмен оскорблениями.

Многие из орденов Адептус Астартес, рожденных, когда армии Великого крестового похода рассыпались без вожака, полагают себя выше подобного поведения — однако мы, бойцы Девяти легионов, редко отказываем себе в удовольствии перекинуться парочкой выразительных угроз. В конце концов, большая часть уважения, которым боевая ватага пользуется среди своих сородичей, основана на репутации ее военачальника. Его воины будут кричать врагам о его триумфах и поражениях их врагов.

Так что присвоение оружия и доспехов павших — не редкость. И все же пусть я более никак не связан с Тысячей Сынов и не предан им, у меня по коже ползут мурашки, когда я представляю, сколько реликвий Волки унесли с останков Просперо. Во мне просыпается ярость при мысли о том, что они сочли наши сокровища малефикарумом, «порчеными» и почти наверняка уничтожили, вместо того чтобы носить в бою.

По крайней мере, используя оружие побежденного врага, ты выказываешь ему уважение. Я хранил Саэрн столько лет после Просперо не потому, что питал мелкую злобу к его создателям, а потому, что это был красивый и надежный клинок. Обрекать подобные реликвии на уничтожение — куда более суровое оскорбление.

Рукоять Саэрна, длиной с мою руку, была выкована из серого адамантия и украшена вытравленными кислотой рунами на фенрисийском диалекте тхарка. Символы повествовали о том, как первый владелец возвысился до своего титула чемпиона Волков. Вьющиеся по спирали руны говорили о десятках побед над ксеносами, предателями и мятежниками в ходе Великого крестового похода. Я завершил эту историю, когда забрал топор из его мертвых рук.

В последующие годы я переделал рукоять, начинив ее осколками психически заряженного черного кристалла с одной из внутренних планет Ока. Они тянулись по всей длине оружия от навершия до клинка, словно вены. Хотя в основном осколки предназначались для превращения оружия в концентратор психического заряда, они также крайне «недружелюбно» встречали чужую руку.

Сам топор представлял собой массивную секиру с одним лезвием, которое изгибалось, словно полумесяц. Золотая волчья голова скалила зубы в направлении смертоносной кромки. Когда топор активировался, по свирепой морде пробегали сверкающие молнии — от этого казалось, будто зверь жив и щерится.

У меня было и другое оружие — болтеры, пистолеты, клинки, даже копье, отобранное у эльдарской ведьмы-духовидицы, — однако ничем из этого я не дорожил так, как Саэрном.

Когда я распорол клинком пустоту сверху вниз, черные кристаллы вспыхнули, зазвенев от проснувшейся энергии. Клинок разорвал и реальность, и небытие. В воздухе ничего не появилось — никаких прорех буйной энергии и вопящих душ. Однако разрез существовал, и я ощущал далеких существ с другой стороны. Их настойчивый голод. Их яростные желания. Они безмолвствовали, почуяв шанс вырваться на свободу.

Я потянулся к незримому разрезу, напрягая чувства, будто скрюченные пальцы, и растянул края раны. По ту сторону прорехи была абсолютная чернота — чернота, присущая не пустоте, а слепоте. Смертные не сумели бы осознать то, что таилось за завесой. Я ощущал, как далекий голод становится ближе.

Где-то на другой стороне ждал Ашур-Кай. Он ждал с мечом в руке, возле точно такой же раны в реальности, которую проделал на борту «Тлалока».

Нерожденные хлынули через оба разрыва в один и тот же миг. Я и мой брат одновременно вступили в бой.

Глава 4

ОБОРВАННЫЙ РЫЦАРЬ

«Человечество всегда обращало взор к небу в поисках своего истинного пути».

Кто первым произнес эти слова? За тысячи лет моей жизни я так и не выяснил их происхождения. Возможно, никогда и не выясню, если мои хозяева из Инквизиции решат казнить меня. Впрочем, подозреваю, что они слишком умны для этого. Попытка убить меня не кончится для них ничем хорошим.

Мой брат Ариман, чья мудрость была неоспорима, пока он не позволил гордыне осквернить свой разум, особенно любил эту цитату. До того как я облачился в черное, когда мы с Ариманом еще являлись подлинными братьями, а не просто были связаны кровью, я посещал его лекции о происхождении нашего вида и вселенной — той, что мы объявили своей собственностью. В ходе наших споров он цитировал эти слова, и я улыбался — ведь они были столь верны.

Человечество всегда искало ответы на небесах. Первые люди глядели на солнце, поклоняясь шару термоядерного пламени как воплощенному в небе божеству — богу света, который нес жизнь и с каждым рассветом прогонял страх перед тьмой.

Это могущественный символ. Даже сейчас в постоянно сжимающихся границах Империума существуют примитивные миры, поклоняющиеся Императору как богу солнца. Ведомства человечества не заботит то, каким образом людские стада выражают свою верность Императору, пока те не прекращают беспрекословно поклоняться и выплачивать десятину Экклезиархии.

Когда философы тех первых культур перестали бояться темноты, ночное небо стало божественным садом, в котором звезды и сами планеты располагались поэтичными условными созвездиями и провозглашались телами далеких богов и богинь, взирающих на человечество с высоты.

Мы всегда смотрели вверх. Искали, тянулись, желали.

Вас смущает, что я говорю «мы»? Что я самонадеянно помещаю себя и свой род среди разнообразных ответвлений генетической паутины людей?

Империум демонстрирует величайшее невежество, полагая, будто члены Девяти легионов и идущие за нами смертные являются неким непостижимым, чуждым видом. Познание варпа — это всего лишь познание. Никакие перемены, секреты и истины не в силах полностью переписать душу.

Я не человек. Я перестал быть человеком в одиннадцать лет, когда легион Тысячи Сынов забрал меня из семьи и преобразил в орудие войны. Однако я сотворен на человеческой основе. Мои эмоции — это человеческие эмоции, перестроенные и обостренные постчеловеческими чувствами. Мои сердца — это человеческие сердца, хотя и измененные. Они способны на бессмертную ненависть и бессмертное желание, которые выходят далеко за пределы возможностей нашего базового вида.

Когда мы, Девять легионов, размышляем о людях вне рамок их очевидного применения в качестве рабов, слуг и подчиненных, то видим родственные души. Не отягощенный пороками вид, а слабое, невежественное стадо, которое необходимо направлять властью правителя. Человечество — это то, из чего мы выросли. Не наш враг. Всего лишь предыдущий шаг на спирали эволюции.

Так что да — я говорю «мы».

Со временем человечество стало обращать взор к небесам скорее в поисках знания, нежели веры. Первые цивилизации развились и переросли поклонение звездам, обратившись к планетам, вращавшимся вокруг них. Эти миры представляли собой землю обетованную для многообещающей экспансии. Человечество составило их каталог, придумало, как колонизовать их, странствуя по черному небу в кораблях с железной броней, и в конце концов начало искать на них жизнь.

Однако мы все еще стремились к большему. И довольно скоро нашли его.

Варп. Эмпиреи. Великий Океан. Море Душ.

15
{"b":"589725","o":1}