ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Подумайте об этом.

И. Дорохин

Любовь зверя

Директор зоопарка показывал каким-то важным, может, даже заграничным гостям, свои владения:

— Обратите внимание, как удобно здесь животным. Новые решетки на вольерах, автоматическая подача воды и пищи, заботливый обслуживающий персонал — все с высшим образованием.

Директор с гостями приближались к клетке со львом.

— Посмотрите на льва. Видите, какой он довольный, лежит, обед переваривает. А с какой любовью на нас смотрит…

Лев смотрел с любовью. С той самой любовью, которая светится в глазах гурмана, увидевшего свой любимый деликатес. С той самой любовью, с какой змея смотрит на лягушку, а сам лев смотрел когда-то на резвых антилоп. Сейчас он смотрел на директора.

Лев сидел в клетке уже несколько лет и давно решил стать людоедом, и первым он решил съесть именно этого маленького, лысенького человечка, как раз за новые решетки, автоматику и служителей, от которых, кроме костей, можно было получить только хороший удар палкой. В меню льва они были вторым блюдом.

«А как же решетка?» — спросите вы.

А решетку лев давно перепилил ножовкой, выменянной на тщательно собранные кусочки мяса, случайно оставшиеся на некоторых костях, и теперь ей достаточно легкого толчка…

Процессия приближалась.

Осталось пять шагов, четыре, три…

Орен Кастали

Рувен-кабаллист, великий мастер мистических анекдотов

Однажды, прогуливаясь по одному из нижних миров, Рувен-кабаллист встретил подвыпивших мужиков, которые, остервенело матерясь, сеяли ветер.

— Как дела, мужики? — спросил Рувен.

— Хреново, — ответили они, — того и гляди план завалим — сорняки проклятые одолели совсем!

— А что за сорняки такие? — поинтересовался Рувен.

— Разумное, Доброе, Вечное, — отвечали мужики.

Валерий Королюк

Слишком далекое

С этим куском дерева Сам возился особенно долго: скребком скоблил, ковырял кремневым ножом, медвежьим когтем — всем, что под руку попадается, даже зубами его выкусывал. Но все получалось совсем не так, как нужно. Сам взвизгивал и постанывал от обиды: Великая Мать не хотела показать себя. Вместо нее выходила почему-то старуха Аху — добрая и заботливая, поднявшая на ноги не одного детеныша, но с возрастом все больше толстеющая, удушливо кряхтящая и ворчливая. Великая Мать — не такая. Она — большая и грозная, куда до нее старухе Аху! В огорчении от неудачи Сам наконец стукнул по деревяшке кулаком и с силой зашвырнул ее в дальний угол пещеры — женщинам на растопку.

Когда он взял новое дерево — мягкое и податливое — Великая Мать сжалилась-таки над старательным Самом и, проступив из глубины древесины, уставилась на него своим гордым взглядом. Сам задрожал от нетерпения: скорее, скорее расковырять и зачистить дерево, пока она не исчезла… Сам очень увлекся этой работой, так увлекся, что совсем позабыл о главном, для чего был оставлен ушедшими на охоту: об охране женщин с детенышами и защите входа в новую пещеру. Мыслями он был далеко отсюда, слишком далеко.

Поэтому и не учуял Сам запаха Соседей, не заметил их осторожных, крадущихся шагов, не услышал даже предупреждающе прошуршавшего вниз по склону камешка. И не почувствовал азартно вырезавший из большого полена женскую фигурку Сам тяжелого, ненавидящего удара в затылок — последнего из полученных им в этой жизни. Подогнувшийся вдруг, скрюченный, перегородивший на время собой пещерный лаз, не увидел он больше уже ничего: ни как взметнуло искры в костре и вспыхнуло отпнутое врагом полено, из которого чуть было не вышла Великая Мать; ни того, ЧТО делали с доверенными ему детенышами, женщинами и старухами хмельные от ярости и сильные воины соседнего племени.

* * *

Доклад был скучным, буднично скучным. Очередной отчет об очередных раскопках очередной первобытной стоянки. Все как всегда: зола костра, скребки да кости… Количество, принадлежность, датировка… Рутина.

Полупустой дремлющий зал, привычно отсиживающий положенное, не заинтересовало ни обилие женских и детских останков при полном отсутствии мужских, ни обнаруженная у северного свода пещеры очередная «Палеолитическая Венера» — изумительная по совершенству (хотя и недоработанная) деревянная женская статуэтка. Сколько уже таких «изумительных» и «совершенных» пылится в запасниках различных музеев!

Не отреагировал зал и на заявление докладчика о том, что эта почти окаменевшая деревяшка изображает, по всей вероятности, Богиню Плодородия, несомненным свидетельством чего являются ее тучные формы и доброе, открытое выражение лица.

Н. Ладоньщикова

Песня о последнем поэте

Он стоял на линии горизонта с телефонной трубкой в руке и рассказывал о том, что видел. Когда волна подошла слишком близко, он выбросил трубку за горизонт и упал. На другом конце провода что-то затрещало, и услышавшие это сняли шляпы и долго сидели молча. Они поняли, что на соседней планете, которую ничто не могло спасти, погиб последний Поэт. У них остался этот странный предсмертный репортаж, и сейчас его услышат другие поэты, успевшие спастись, которые сойдут с эвакуационных космических кораблей, эскадрой летящих сюда. Они бежали со всех ног мимо него, наперегонки с учеными, чья наука довела планету до такого состояния, с политиками, психологами, воспитателями, с детьми на руках с ужасом на лицах… Они бежали вместе с его женой, кричавшей что-то никому ненужное, они набивались в корабли, срывались с этого ужасного места, по сравнению с которым космос служил опорой. Они будут в безопасности, они отойдут от всего этого и привыкнут к новым условиям. они снова начнут учиться и учить, воспитывать, лечить строить. Они снова, может быть, приведут свою жизнь к катастрофе, погубят и эту планету, вместе с людьми, оказавшими им приют. Это бы обязательно произошло, если бы не осталось записей последнего Поэта. Благодаря им многих ошибок прошлого удастся избежать в будущем. По крайней мере, они помогут тем, кто уже давно живет в новом для беглецов мире и давно следит за погибающей планетой. Последний Поэт при жизни так ничего и не сумел доказать своим согражданам, может быть, теперь его поймут ДРУГИЕ. В любом случае, такой опыт не должен исчезнуть. Это было ценно и даже красиво. И потому он стоял на линии горизонта с телефонной трубкой в руках, пока не подошла волна.

Никто никогда не поймет, что случилось раньше: его стремление знать или разрыв с женой. Может, не случись этого разрыва, сама жизнь была бы в каждое мгновение важнее того, чем все это закончится. Может, в этом самом стремлении знать он в самом начале был одинок как никто… Она не будет об этом думать. Она не раз прослушает запись и, может быть, поймет. И, может быть, однажды на какой-нибудь другой планете ее назовут последним Поэтом. Но дело не в том.

Дело в том, что разрывы никогда не остаются тайными. Они взрываются. Их планета взорвалась, отражая разрыв ума и сущности своих жителей, воплощая их стремление к освоению незнакомого и чужого…

Когда он стоял на линии горизонта, ему не казалось все это трагедией. Он не думал, хорошо это или плохо. Он спешил это сохранить, потому что знал: если такое бывает, значит, это кому-нибудь нужно. он досмотрел это до конца и ушел последним. Ему не нужно было бежать на корабль — он спокойно ушел гораздо дальше. И солнце там больше не всходило, потому что не было линии горизонта. Не всходило и не заходило. Оно просто было.

Александр Лайк

Рассвет

Снова на заре нежной снежной пеной плыли лепестки. Три, один и семь. Семь, один и три. Персики и гинкго, яблони, бамбук… Вечность, день и миг. Там, где недавно не было ничего и было ничто, трое создавали свою мечту. Бережно растили ее из хрупких зародышей, ткали, плели и ковали, наблюдали, охраняли и управляли. Старались не вмешиваться в происходящее. Трое не делали ничего. Взгляд солнца пал на луг, и цветы, красные, как пламя, повернули лица к нему. Непокорные стремительные птицы пронеслись над цветами, роняя перья, зеленые, как нефрит. Молчаливые и грустные рыбы глядели из воды, отбрасывая перламутровой чешуей блики на белый донный песок.

6
{"b":"589800","o":1}