ЛитМир - Электронная Библиотека

- К тому же, - мужским голосом бормотал чужак, что был рядом, - желание само по себе жестокий родитель, а дитя приучено к бессилию.

Что ж, даже здесь было утешение, в компании болтливого незнакомца, пусть он говорил не с ним.

- Мужчины, - продолжал чужак, - страдают от многих вещей. Иным они дают голос, но слишком часто это превращается в жалобную молитву, лишающую интереса всех, кто слышит. Но другие страдают молча, крепко зажимая рот ладонью. Рука может заглушить или задушить, или всё сразу; не докажешь, чего же ты желал. Однако идея выбора не важна. Страдания умирают неохотно, и если убийство - желание, то сила - предатель.

Вренек кивнул, думая, что понимает. Это и означает быть мужчиной, потому тайные страдания так сильны.

Чужак будто услышал его мысли, ибо сказал: - Сокрытое глубоко внутри, страдание жиреет на сладких и смертельно опасных кусочках воображения, и растет счет мясника. Список страхов и ужасов.

Но рука на лбу Вренека казалась сухой, никакой крови. Да, пусть неведомый спутник приятен, не пора ли совершить обратное путешествие? Окрашенный бледным зимним солнцем мир, понял он, не сулит совсем ничего.

Друг заговорил снова, теперь женским голосом: - Если мир был родителем всем, его населяющим, любовь умерла слишком давно, после слишком многих актов взаимной жестокости. Горящие леса. Умирающие деревья. Дети, попавшие в пламя. Землетрясения и камнепады, дома, рушащиеся и убивающие жильцов. Прекрасные дети, умирающие без видимых причин. Да, у нас много причин ненавидеть мир, а у мира - ненавидеть нас. Это длится и длится, а мы не прекращаем быть жестокими.

Мы хвалимся, будто выигрываем. Пока не проиграемся в очередной раз. Так происходит подъем и гибель, то, что прежде было сильным, оканчивается в пламени и руинах, сорняки пробивают растрескавшиеся мостовые. Так гордые старухи умирают в грязи или сгорают, подобно соломенным куклам. Всё растет и падает, как движется при дыхании твоя грудная клетка. Но, милое дитя, ты еще дышишь. Счесть ли это победой?

"Там были могилы и крипты. Я ходил между курганов. Было холодно, так холодно. Камни и небо. Я нашел яму и спрятался. Как мертвец. Пока не стало теплее.

Да, так и сказал друг. Мужчины злобствуют, потому что страдают внутри. Джинья, а их найду и убью. Им не скрыться, ведь содеянное ясно написано на лицах".

- Жизнь ребенка находит силу, - сказал друг, опять мужским голосом, - в потенциале. Потенциал упорен. Он не знает, что такое сдаваться... но однажды узнаёт, и с этим знанием чахнет и умирает дитя. Ты, Вренек, не понимаешь смысла капитуляции. Вот что тянет нас к тебе. У тебя воля тонких ростков, что пробивают трещины камня и раздвигают плиты мостовых. Победа далека, но неизбежна. Некоторым образом дитя ближе всего к природе, тогда как взрослые давно отреклись от цены дерзаний и должны жить день за днем, общаясь на проработанном языке капитуляции.

"Кто вы?" спросил Вренек.

- Умирающие боги.

"Почему вы умираете?"

- Чтобы освободить дорогу детям.

"Но вы нужны им!"

- Они думают иначе. Уроки, Вренек, нелегко усваивать. Мы видим будущее, полное крови. Но ты, дитя... мы притянулись к тебе. Даже пред смертью ты ярко сияешь. Теперь мы уходим. Не проси благословения. Оно станет проклятием. Природа - вечное дитя. И теперь мы, вечные дети мира, познали смысл капитуляции. Увы, пришло время уходить.

Какая-то часть воспоминаний вернулась к Вренеку, и тут же друзья пропали.

Он ощутил, что его поднимают из могилы. Он был невесом на руках, почти плыл, рваная одежда задубела от мороза. Казалось, над ним разговаривают два голоса. Только два. Потом был запах дровяного дыма и, кажется, тепло, и его закутали в меха. Под спиной была толстая крашеная шкура, а под ней горячие камни из очага. Но самой теплой оставалась рука на лбу, такая невозможно далекая.

"Умирающие боги, я скучаю по вам".

Мир за пределами фермы и городка Абара Делак оказался больше, нежели он воображал. Он просто тянулся и тянулся, словно кто-то повторял и повторял слова творения. Деревья, холмы, скалы, река, канава, деревья, деревья, тропа и дорога, канава, холмы, леса, ручьи, леса... Небо, небо и небо и небо... и чем дальше тянулся мир, тем холоднее становился, будто разучился любить себя, а творец мира заскучал от этой штуки, от снова-снова-снова. "Леса и небеса и деревья и поляна и могилы и яма вон там, да, просто прыгни вниз, тебе туда. Видишь, какая маленькая? Совершенство".

- Некоторые не просыпаются, - сказал голос, настоящий голос.

- Этот очнется, - ответил второй, ближе, тот, кому принадлежала рука на лбу. - Ты всегда недооценивал силу Тисте.

- Возможно, ты прав.

- Он юн, но не слишком. Крепкий мальчишка, скажу я. Видишь следы ожогов и шрамы от кнута? А вот это, спорить готов, след от меча. Такой удар должен был убить. Трудно было бы сказать, что ребенок ничего не знает о выживании.

- Что ты сделаешь?

- Ближе всего крепость Драконсов.

- А, понимаю. Но ведь лорда Драконуса нет в резиденции?

- Возможно, Азатенай, ты прав.

- Мать Тьма еще держит его при себе.

- Может быть.

- Что же еще?

Ответ последовал после некоторой запинки. - Он отошел от дел. Решил остаться в темноте, невидимый и не видящий. Сознательно отстранившись от всех событий, он желает быть забытым. - Раздался вздох. - Увы, безнадежно. События вытащат его наружу, и очень скоро.

- Как и тебя привлекут назад. В Харкенас.

- А ты будешь со мной?

- В Цитадели? Вряд ли. Стены и камень над головой мне неприятны. Нет, буду попросту дожидаться тебя неподалеку.

Рука соскользнула, и Вренек ощутил внезапную пропажу, словно укол боли. Одновременно слыша тихий смех. - Великий Каменщик боится стен и каменных потолков.

Опять протекло несколько мгновений тишины. - Каждый монумент, поднимаемый мною из земли, есть тюрьма. Построенный, он заключает. Сама его форма изгоняет пустоту. Хитрит, обманывая время.

- При должном уходе такой памятник может пережить эпохи, Каладан.

- Даже если смысл исчезает. Храни камень или бронзу, да, береги его девственность. Но, интересно мне, кто станет хранить правду о нем? Иногда я думаю, лучше было бы погрузить мои работы в трясину, пусть обитают во мраке и грязи.

- Совершенно новый тип памятника, - сказал тот, что был ближе, снова кладя ладонь на лоб Вренека. - И новый смысл.

- Замысел, Первый Сын, не оставляет отзвуков. Те, что придут потом поглазеть на мое искусство, смогут лишь гадать, что было у меня на уме, даже углядев каждый след резца и верно оценив точность руки. Разумеется, они устроят пир на крошках, провозгласят свои догадки неоспоримой истиной.

Рука снова соскользнула со лба, Вренек услышал, что мужчина рядом встает. Голос его зазвучал, словно отражался от свода пещеры или уступа на горном склоне. - Твое беспокойство не чуждо мне, Каладан Бруд. Я слышал, как бранится поэт Галлан, будучи в подпитии. Но в моей жизни искусство присутствует мало. Разум ходит простыми путями, а цели мои еще проще.

Названный Каладаном Брудом, мужчина с необычайно тяжелым голосом, издал нечто вроде смешка. - И твое фехтование не ведает тонкостей, Рейк? Твои дворцовые интриги? Нет, ты меня не убедил.

- Вопрос достаточно прост, - возразил Рейк. - Урусандер и его легион покинут Нерет Сорр незадолго до окончания зимней осады. Пойдут на Харкенас, намереваясь посадить Урусандера на престол с матерью Тьмой.

- И что в таком сценарии так тебя возмущает, Первый Сын? Скажи, если не против: что ставит простого солдата так далеко от благородного воина? Каким именно образом вы меряете достоинство?

- Спроси простого солдата, Каладан, и получишь прямой ответ. Деньги и земли, положение и престиж. Свободы и привилегии, известная помпа. Они проклинают врагов за то, чего домогаются себе. Но эти аргументы, друг, скромно замалчиваются, вместо них нагло вопиет железо. Жалкий язык, жалкий спор; взаимная глупость ставит границы взаимодействия.

71
{"b":"589877","o":1}
ЛитМир: бестселлеры месяца
Пиши рьяно, редактируй резво
Наваждение
Убийство Командора. Книга 1. Возникновение замысла
Сфумато
Авиатор
Как выучить словарные слова с удовольствием
Ты тоже можешь!
Франция. 300 жалоб на Париж
Сказки