ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Наконец, на семнадцатый день после родов, мне объявили, что Сергей Салтыков посылается в Швецию для провозглашения рождения моего сына. Более, чем прежде, уединилась я и страдала… Я не могла и не хотела никого видеть, я страшно тосковала… К концу масленицы (1755 г.) Салтыков вернулся из Швеции. Теперь было решено послать его в качестве российского поверенного в Гамбург. Это новое распоряжение усилило мое горе… Вернувшись из Швеции, он просил через Леонтия Нарышкина, чтобы я придумала под каким либо предлогом устроить с ним свидание. Я сообщила об этом Владиславовой, и последняя была со мной согласна… Я прождала его до трех часов утра, но он не приходил: я находилась в смертном страхе, не зная, что могло его задержать… Мне стало ясно, как день, что он не явился ко мне исключительно по недостатку внимания и привязанности, и что он нисколько не заботится о том, как я страдаю из привязанности к нему… Я отправила ему письмо, в котором горько жаловалась на его отношение ко мне. Он ответил мне и посетил меня; ему было очень легко утешить меня, ибо я охотно поддавалась его влиянию… К этому времени я узнала, как неосторожно вел себя Салтыков в Швеции и Дрездене, где он рассказывал свою историю всем женщинам, с которыми только встречался».

Таков доподлинный отчет самой Екатерины о том знаменитом скрещении, продуктом коего явился император Павел I, прародитель ныне царствующего Дома. Происхождение Павла от преступной связи его матери с камергером Салтыковым, впрочем, никогда не было в России тайной.

Известный Кользон[3] рассказывает про один характеристичный случай, как однажды об этом было сообщено Николаю I, сыну Павла. В числе декабристов, как известно, стремившихся устранить от правления Николая I, находился некий полковник Муравьев. Он был арестован, главным образом, для того, чтобы чрез него узнать имена многих важных заговорщиков, и потому, хотя Николай I дал ему аудиенцию «с глазу на глаз», но тем не менее, военный министр Чернышев и генералы Бенкендорф и Адлерберг присутствовали, находясь за ширмами. Император обещал Муравьеву полное помилование, если он выдаст своих соучастников, и при этом прибавил: «Я, твой властелин, обещаю тебе это торжественно». — «Что, — вскрикнул обезумевший Муравьев, — ты, мой властелин? Ты сын ублюдка!» — Император впал в такой гнев, что набросился на скованного по рукам и по ногам Муравьева и нещадно бил его ногами и кулаками, но Муравьев продолжал: «Трус! Ты и вся твоя порода не Романовы!» На императора нашло настоящее исступление, и неизвестно, чем окончилось бы истязание Муравьева, если бы выскочивший из-за ширмы Бенкендорф не поспешил увести его.

Что же касается супруга Екатерины, Петра, вечно пьяного и занятого играми с лакеями, то в первое время его обморочили очень удачно. Но позднее, когда поведение его супруги стало более открытое и скандальное, он несколько прозрел и стал иного мнения о происхождении «первенца». Австрийский посланник Мерси-Арганто рассказывает, что со времени вступления на престол, Петр совершенно не заботился о Павле, который всегда был ему антипатичным, и он конфисковал в свою казну сумму в 120 000 рублей, которая была императрицей Елизаветой назначена для Павла. В манифесте, изданном Екатериной тотчас по умерщвлении своего супруга, Петра III, сказано, что Петр имел в виду лишить Павла права на престол и что как она, так и сын её находились у Петра в большой немилости и держались постоянно вдали от двора и правления.

Трудно сказать, по чувству ли справедливости и порядочности Петр решился на такой шаг, или им руководили к тому какие другие причины, но фактом остается то, что поступок этот стоил ему жизни.

Граф Станислав Понятовский

Сильная натура Екатерины скоро поборола любовную скорбь сердца, и потому скоро нашелся заместитель неверного Салтыкова в лице молодого польского графа Станислава Августа Понятовского, который в 1755 г. прибыл в Петербург в свите английского посланника Вильямса. «Его внешняя красота и любезность в обращении благоприятствовали ему быть в интимных отношениях со многими высокопоставленными дамами различных дворов, — рассказывает об этом бесхарактерном молодом шляхтиче историк Гельбиг, — и интимные отношения графа к всероссийской мессалине имели столь печальные последствия для его родины».

Понятовский прибыл в Петербург в качестве тайного политического агента Фридриха II Прусского, который желал свергнуть саксонскую династию с польского трона и возвести на него род Чарторыйских. Однако, Понятовский, надоумленный Екатериною, скоро сам возымел желание добиваться польской короны.

Жаждущая физической любви Екатерина скоро тесно сошлась с Понятовским, и тот же самый Леонтий Нарышкин, служивший посредником в любовных отношениях Екатерины и Салтыкова, стал и теперь на этот же унизительный пост, у сестры которого встречалась по ночам эта блудница со своим польским селадоном. «Под предлогом головной боли, — пишет Екатерина в своих до цинизма откровенных мемуарах: — я ложилась рано спать. И когда мадам Владиславова, уложив меня, удалялась в свою комнату, я немедленно вставала и одевала с ног до головы мужскую одежду. В определенный час, через покои великого князя приходил Леонтий Нарышкин и начинал мяукать около моей спальни; я отворяла ему дверь. Затем никем не замеченные садились мы в его экипаж и всю дорогу смеялись до слез над теми, кого мы так ловко водили за нос. У сестры Нарышкина нас ожидал граф Понятовский. Большею частью я оставалась в квартире Нарышкиной около полутора часов и затем ехала домой. Несколько времени спустя, Нарышкин предложил встречаться у меня, и ему удалось доставлять гостей никем не замеченными в мои покои. Так начался 1756 год. Нам очень нравились эти тайные встречи, которые бывали два-три раза и более в неделю, то у меня, то у Нарышкиной…»

Вскоре Понятовский, вследствие дипломатических интриг, был вынужден оставить Петербург, но его отсутствие продолжалось недолго, и ему удалось снова вернуться на берега Невы, но на этот раз уже не шпионом Фридриха, а польским посланником при российском дворе.

Нечего и говорить, что Понятовский немедленно возобновил свои прежние отношения к Екатерине и в её объятиях совершенно забыл обязанности по отношению своего отечества. С удивительной беззастенчивостью описывает Екатерина «официальный» прием нового польского посланника и его секретаря, графа Горна: «Когда мы трое вошли в мой кабинет, — пишет Екатерина, — нам выбежала навстречу моя маленькая болонка и стала немилосердно лаять на графа Горна, но когда она увидела Понятовского, то мне казалось, что она сойдет от радости с ума… Граф Горн дернул Понятовского за фрак и сказал: «мой друг, самое ужасное — это болонская собачонка; когда я любил женщину, то я первым долгом дарил ей такую собачку, и чрез это я всегда знал, стоял ли кто-либо к моей любовнице ближе, чем я. Несомненно, животное видит вас не впервые, но будьте уверены, что я буду молчать об этом».

До 1759 г. граф Понятовский оставался на посту польского посланника, оставаясь в тоже время, «интимным другом» Екатерины. Осенью 1758 г. они одарили Петра дочерью. Но теперь Петр уже не был столь легковерен насчет своего потомства. «Бог знает, — сказал он при этом: — от кого явилась эта девочка, на себя принять я этого ребенка не могу».

Подобное проявление сознания в Петре нагнало на его супругу немалый страх, «и с этого момента, — пишет Екатерина: — мне стало ясно, что мне предстоит погибнуть или с мужем, или от мужа, а с другой стороны перед мной мелькала возможность спасти самое себя и ребенка, а в благоприятном случае быть может и государство… Поэтому я решила выставить себя пред народом в таком свете, чтобы последний смотрел на меня, как на спасительницу…» Иначе говоря: сначала измена и прелюбодеяние, затем государственный переворот.

В одежде музыканта или парикмахера посещал роженицу Понятовский, и, как отзывается об этих посещениях Екатерина, они отличались большим разнообразием и веселием. Когда же в покои являлись адъютанты Елизаветы, чтобы справиться о здоровье больной, Понятовский скрывался за портьеры. Ребенок был немедленно удален от матери, которая была занята совершенно посторонними вещами, и жил только два года.

вернуться

3

Colson: «De la Pologne et des cabinets du Nord», III, 179.

4
{"b":"594829","o":1}