ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Дружников Юрий

Изанка роковой интриги

Трудный для Пушкина 1830-й год. Не только литературное, политическое, но и душевное перепутье. «Несмотря на четыре года ровного поведения, я не приобрел доверия власти», — жалуется он по-французски Александру Бенкендорфу. Спастись в женитьбе, на которую он вроде бы настроился, тоже не получается. Он ждет измены от всех своих невест. Несмотря на приложенные усилия, от Натальи Николаевны, а точнее, от матери ее, ответа не получено. «Правда ли, что моя Гончарова выходит за архивного Мещерского? Что делает Ушакова, моя же?» — это из письма приятелю. Неопределенность состояния поэта усугубляется «гербовыми заботами», — так он называл то ли денежные проблемы, то ли (что более вероятно) попытки получить заграничный паспорт.

Утешение в том, что другие женщины помогают ему забыть житейские невзгоды. Тянется, никак не закончится долгая связь с Елизаветой Хитрово, дочерью полководца Кутузова, которая на шесть лет старше, но он всегда любил опытных женщин взрослее себя. Полная, молодящаяся вдова с невзрачным лицом, но с красивыми плечами, которые она поэтому оголяет и тем вызывает насмешки, заслужив прозвище «Лизы голенькой». Не менее двадцати пяти писем написал ей Пушкин со всеми интонациями — от восхищения до раздражения.

Хитрово предана ему до самозабвения, обожает его, горит языческой любовью. Она пишет ему, что готова пойти за него на край света, а он теперь стал вежлив, ироничен, бросает в огонь ее ежедневные письма, не читая. Она его приглашает, ждет, он не является. Он пытается перевести секс в вялотекущую дружбу, а она стремится удержать его возле себя. Ничто Хитрово не останавливает, и связь с ней, несмотря на потенциальную невесту и всех прочих, с которыми он «в отношениях», тлеет.

А назревает новая любовная игра с ее дочерью Долли Фикельмон, женой австрийского посла. Пушкин уже пишет Долли обольстительные письма, теперь ее называя «самой блестящей из наших светских дам». Ездит также к цыганке Тане, гадающей ему на картах, и рыдает ей в подол. Наконец, открытым текстом он пишет Хитрово, тем весьма ее обижая, про еще одну таинственную даму: «Я имею несчастье состоять в связи с остроумной, болезненной и страстной особой, которая доводит меня до бешенства, хоть я и люблю ее всем сердцем».

Кто это — и остроумная, и страстная? Какая женщина не возгордилась бы от таких эпитетов? Полвека спустя в журнале «Русский архив» появилась статья Петра Каратыгина. Автор писал: «Не пришло еще время, но история укажет на ту гнусную личность, которая под личиною дружбы с Пушкиным и Дельвигом, действительно, по профессии, по любви к искусству, по призванию занималась доносами и изветами на обоих поэтов. Доныне имя этого лица почему-то нельзя произнести во всеуслышание, но повторяем, оно будет произнесено и тогда… даже имя Булгарина покажется синонимом благородства, чести и прямодушия».

Интересно, что и в начале ХХ века, когда стало легче получить доступ в архивы, имя сего тайного агента не всплыло. В.Богучарский констатировал: «Названо ли, наконец, уже имя, о котором говорит Каратыгин, сказать с уверенностью мы, к сожалению, не можем». Секрет потихоньку всплывал, хотя, нам кажется, имя с самого начала угадывалось прозрачно. Думается, Каролину Собаньскую вначале не поставили в литературоведческий контекст действительно по неведению, а потом — по инерции мышления. Первым определил, к кому обращены некоторые черновики писем поэта, Александр де Рибас. В.Базилевич и Н.Лернер опубликовали первые догадки о ней. Супруги Цявловские начали преодолевать барьер, однако и спустя сто лет Цявловский писал: «Любовь между Пушкиным и Собаньской — факт, еще не известный в литературе…».

Но после того, как факт был введен в научный оборот, Собаньскую обычно старались обойти стороной: личина этой женщины снижала величие национального поэта. Никак она не укладывалась в благостные списки так называемых «адресатов лирики Пушкина». А ведь была самой яркой среди них, никуда не деться!

Вообще-то, нельзя не заметить, что роль разных женщин, близость их к поэту на протяжении его жизни определялась, естественно, самим Пушкиным. Однако после его смерти право это аннексировали исследователи. С тех пор они решают, с кем поэту можно было спать и с кем нельзя. «Сакрализация той или иной современницы Пушкина — явление, становящееся для его поэтики обычным», — писал тихий и почти не печатавшийся в советское время пушкинист Владимир Турбин. После его смерти в 1993 году вышла книга, из которой взята цитата.

Скажем, Анна Керн при том, что роман с ней был случаен и короток (одно «чудное мгновенье» и одно стихотворение об этом мгновеньи), возведена на пьедестал едва ли не главной любовницы добрачной его жизни: к могиле Керн в Путне мы наблюдали ритуальную очередь новобрачных из Твери, чтобы поклясться в вечной верности. А Каролина Собаньская — устранена, будучи отрицательным персонажем, не вписывающимся в отфильтрованную биографию нашего классика. Полагалось игнорировать, что Пушкин в период влюбленности в Наталью Гончарову да и потом страстно желал другую женщину. Не Пушкин, но Мопассан декларировал: «Мы, мужчины, истинные поклонники красоты, обожаем женщину и, временно избирая одну из них, отдаем дань всему прекрасному полу». Однако Пушкин вполне мог под этим подписаться.

Жизнь Собаньской, ее отношения с Пушкиным и его приятелями — достойная тема для романистов. Первую маленькую повесть на эту тему написала Н.Резникова «Пушкин и Собаньская» (Харбин, 1935–1937), наивно беллетризировав вышедшие тогда и уже упомянутые нами краткие заметки Цявловского в книге «Рукою Пушкина». Но и в серьезной пушкинистике роль отношений поэта с Собаньской все еще остается не проясненной.

30 января или июня (janvier или juin — слово в тексте не разобрать, а письмо сохранилось только в черновике) 1829 года Пушкин в послании к Николаю Раевскому вдруг принимается описывать свою героиню из «Бориса Годунова», законченного еще три года назад: «…Конечно, это была странная красавица. У нее была только одна страсть: честолюбие, но до такой степени сильное и бешеное, что трудно себе представить. Посмотрите, как она, вкусив царской власти, опьяненная избыточной мечтой, отдается одному проходимцу за другим, деля то отвратительное ложе жида, то палатку казака, и всегда готовая отдаться каждому, кто только может дать ей слабую надежду на более уже не существующий трон. Посмотрите, как она смело переносит войну, нищету, позор… и жалко кончает свое столь бурное и необычайное существование».

Трудно не догадаться, кого поэт имеет в виду. Возможно, поэтому данное письмо отсутствует в десятитомном полном собрании сочинений. Далее у Пушкина идут поистине ясновидящие слова: «Я уделил ей только одну сцену, но я еще вернусь к ней, если Бог продлит мою жизнь. Она волнует меня как страсть. Она ужас до чего полька, как говорила кузина г-жи Любомирской». Вскоре Пушкин действительно вернулся к ней — конечно, не к своей героине Марине Мнишек, а к ее прототипу Каролине Собаньской. И не в тексте, а в реальной жизни. Кстати, в числе знатных предков Каролины действительно был род Мнишеков.

Недоставало ни огня, ни страсти в юной красотке Наталье Гончаровой, и Пушкин искал такие качества на стороне. Впрочем, наивно отводить Собаньской пассивную роль. Она сама выбирала мужчин. Один аспект романа Пушкина с нею нас особо интересует: эта женщина необыкновенного очарования и ума, с огненным взглядом и ростом выше поэта, таинственно появляется в его жизни дважды, и оба раза роман разгорается, когда поэт собирается за границу.

Познакомились они мимоходом в Киеве в 1821 году, но чувство воспламенилось в Одессе, куда поэт ездил из Кишинева. «Недаром отпрашивался Пушкин у добродушного Инзова и в Одессу так часто. Там были у него любовные связи, не уступавшие кишиневским, но никогда не заслонявшие их», — пишет Павел Анненков. Цявловский предполагал, что магнитом этих поездок была Собаньская. И когда Пушкин совсем перебрался в Одессу встречи с ней продолжились.

1
{"b":"59591","o":1}