ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

– Нет, больше нет, но как бы другой кто не влюбился, вот чего я боюсь.

– Ну, это едва. ли.

– Что значит «едва ли»?

– Старика будто подменили. Помолодел лет на двадцать, просто не узнать; образ жизни ведет правильный – доктора, видно, толковые у него. Вдобавок все Карпати до глубокой старости нравятся женщинам, это в роду у вас. Намедни в Солноке столкнулся я с твоей свойственницей: она показалась мне куда счастливей, куда довольней прежнего.

– Гром и молния! – вскричал в ярости Абеллино, выдергивая руку у Кечкереи и с ожесточением бросаясь в кресло. – А кто причиной, что она счастлива, что довольна? Муж? Быть того не может, не способен он на это; чепуха все, притворство одно!

– Что ж, возможно, друг мой; может быть, и чепуха, может, и притворство, – отвечал Кечкереи, закладывая хладнокровно руки меж колен и раскачиваясь на американском кресле наподобие санок, именуемом ныне качалкой.

– Если б только доказать, что эта женщина влюблена, – раскрыть перед всеми воочию, со скандальной очевидностью, что она в предосудительной связи с кем-нибудь…

– Да, для тебя это был бы просто клад.

– Меня же обжулить хотят!

– Не так уж невероятно. Неверность старик вполне может спустить жене, лишь бы тебя прав наследства лишить.

– Но это же немыслимо, невозможно. Закон не допустит такого позора.

– Ну, друг, – рассмеялся Кечкереи, – если исследовать подобросовестней иные наши генеалогические древеса… Преконфузнейшие бы вещи наружу вышли!

– Нет, но чтобы жалкая какая-то побродяжка в родовитое семейство пролезла и благодаря шашням с чужими молодцами похитила права законного наследника под боком у развалины мужа, этого-то уж ни в коем случае не потерпят!

Кечкереи захохотал еще откровенней.

– Однако ты, я вижу, блюстителем нравственности заделался! Год какой-нибудь назад сам же только и мечтал стать вот таким чужим молодцом!

– Шутки в сторону, приятель! Пойми же, я разорен, жертвой дьявольских, адских козней оказался. И случись то, чего я так опасаюсь, только пулю в лоб остается пустить. Я должен, должен любой ценой узнать нечто компрометирующее молодую Карпати перед законом, а если ничего такого нет, толкнуть ее на это.

– Дорогой друг, – сказал Кечкереи с видом оскорбленной невинности. – Не понимаю, зачем ты это мне говоришь? Разве похож я на советчика в такого рода делах? Нет, я самым решительным образом протестую. Поступай как знаешь, меня это не касается. Зимой Карпати здесь будут жить, – пожалуйста, подкупай их челядь, подсылай к этой женщине своих клевретов, которые будут покушаться на ее честь, а потом свидетельствовать на нее, шпионами ее окружай, за каждым шагом следи и передавай улики хитрейшим из крючкотворов, но меня оставь в покое: я джентльмен и ни соглядатаем, ни платным Мефистофелем, ни чичисбеем наемным быть не хочу.

Достойный джентльмен поспешил, таким образом, смыть с себя даже тень каких-либо подозрений, но подсказал зато Абеллино, как ему поступать. Воспротивившись просьбам посоветовать, дал тем не менее подробнейший совет.

И Абеллино остался вполне доволен. Новые планы зароились у него в голове. Взяв шляпу, он дружески попрощался, и оба честным словом обязались в ближайшем времени увидеться опять.

ХХIV. Ясен лик, да в сердце ночь

Неизбежное должно было свершиться…

Карпати обещала подруге разделить ее обязанности хозяйки на торжестве по случаю назначения Рудольфа, как та делила их с ней перед собранием борзятников.

Две мучительных недели раздумывала Фанни, как взять обратно свое обещание. Но благовидного предлога не находилось. К сожалению, и на нездоровье она теперь сослаться не могла.

Пришлось решиться.

Решиться поехать в дом, от которого лучше б дальше быть, чем одно созвездие от другого. Обречь себя на пытку его увидеть наверху успеха и славы как чествуемого всеми патриота, как высший авторитет, пред коим равно преклоняются мужчины и женщины, чье имя повторяют даже дети; открыть сердце навстречу терниям, которые жечь будут, язвить, когда она останется с ним и его женой, – терпеть и с улыбкой слушать ласковые, лестные слова, искренние похвалы себе, ни вздохом, ни слезинкой, ни невольным румянцем стараясь не выдать своих чувств, чтобы тени подозрения, мимолетной догадки не закралось ни у кого.

О, любовь много тягостней ненависти, и скрыть ее несравненно труднее.

И вот чего она боялась, пред чем трепетала, свершилось.

Флора не позабыла ее обещания, заранее написала подруге, настаивая, чтобы та провела у нее неделю.

Итак, неделя целая страданий, жестоких пыток самоотречением и тайной страстью. О, сколь же тяжек должен быть грех, называемый любовью, если столь горька кара за него.

Едва она прибыла утром в Сент-Ирму, как барышня Марион уложилась и собралась уезжать.

Рудольф спросил – куда.

– Да вот в свое кёхальмское именьице переберусь, устроюсь там как-нибудь на эти несколько дней.

– Но почему перед праздником как раз?

– Дорогой мой зятек. Мы часто задаем вопросы, ответ на которые не всегда приятно получать. И это один из них. Так уж будет лучше для нас троих – вернее, четверых.

Четвертой, вне всякого сомнения, считалась Карпати.

Рудольф не спрашивал больше, но видно было, что ему неловко из-за отъезда Марион.

Флора с живейшей радостью встретила подругу; искреннее удовольствие выразилось на ее красивом, открытом лице, когда они обнялись. И Рудольф был вежлив и любезен, но не более того. Ему лестно было принять у себя красивую соседку, которую он постарался устроить поудобней, но дальше интерес его к ней не простирался.

И Фанни нашла свое положение не столь уж затруднительным, как опасалась. Окружающий мужчин идеальный ореол обычно утрачивает добрую долю своего блеска в домашней обстановке. Слышишь, как они насвистывают, со слугами препираются, улаживая дрязги, повседневные дела, видишь, как едят, пьют и зевают, наблюдаешь их полуодетыми, нередко в грязных сапогах, только что с лошади, и понимаешь: идеальных героев осаждают те же будничные заботы, что и простых смертных, они не могут постоянно пребывать в той позе, в какой изображены на портретах, выставляемых в витринах. С женщинами не то. Женщина и в семейном кругу прекрасна – словно для него рожденная, она и в модном туалете, и в халате равно пленительна; мужчина же дома привлекателен всего меньше.

И потом, уж коли заберет мужчина себе в голову, что будет хорошим мужем, то почитает долгом больше не ухаживать за дамами. Да и, наконец, столько скучных политиканствующих патриотов являлось ежечасно по душу Рудольфа, столько пропахших табачищем выборщиков, столько мудрствующих исправников, нотариусов, стряпчих и заседателей, что его ни увидеть, ни услышать нельзя было иначе, как сквозь заслон мыслей солидных и назидательных.

Словом, подле него Фанни почувствовала себя куда менее беззащитной, чем вдали, и наяву встречалась с ним взглядом гораздо спокойней, нежели в мечтах.

Люди, чьи чувства искренни, а не фальшивы, обычно не склонны их обнаруживать; популярнейшие государственные мужи, прославленные поэтические натуры в повседневной жизни не провозглашают на каждом шагу высоких идей. Так и Рудольф. Дома он предпочитал быть человеком самым обыкновенным, в котором ровно ничего особенного нет, и для Фанни это было истым благодеянием.

И семь дней прошли сверх всяких ожиданий незаметно и безболезненно.

Сент-Ирмаи была натурой слишком утонченной, чтобы без конца расхваливать мужа пред своей подругой. Это свойство людей либо очень слабых, либо лицемерных. Женщине тонко чувствующей достаточно раз лишь сказать, сколь она его боготворит, и большего не требуется. Постоянно же поминать заслуги мужа, хвалиться ими – слабость, которая редко достойна оправдания. Так что пребывание в Сент-Ирме не такой уж казнью египетской оказалось для Фанни. К тому же в последний день Рудольфу вообще пришлось уехать в город, откуда он вернулся лишь накануне своего торжественного вступления в губернаторскую должность.

95
{"b":"60142","o":1}