ЛитМир - Электронная Библиотека

— Я ничего не понимаю в этих делах — сказала Эсме. — Но я слышала, что иногда мужчины пускаются в спекуляции, при которых все теряют.

— Он во что-то вляпался, или же ему придется признаться, что он во власти интриганов.

Эсме отдала ей письма.

— Его денежные затруднения — это его проблемы. Я не вижу, какое это имеет отношение к моему приданому.

— Ах, не видишь? — Вдова заперла письма в ящик. — А ты подумай, детка. — На это она дала Эсме три секунды, потом сказала: — Джеральд отчаянно нуждается в деньгах. Даже если бы я не знала, как плохи его дела, я бы ему ничего не дала, не убедившись сначала, что он попал в беду не по своей глупости. Я не бросаю деньги на дураков, как ты уже, надеюсь, поняла.

— Да, бабушка, но…

— Шахматы, — нетерпеливо перебила леди Брентмор. — Они стоят тысячи, но в комплекте. Вот почему Персиваль спрятал от отца королеву. По крайней мере на это у него хватило ума. Он знает, что Джеральду нельзя доверять.

Этому Эсме легко могла поверить. На Корфу дядя не только вел себя грубо и оскорбительно, но он солгал насчет бабушки. Все, что он говорил о том, как хотел смягчить ее отношение к Джейсону, и об угрозах лишить наследства Персиваля — все было ложью.

— Джеральд должен знать о распоряжении Дианы, но он никогда о нем не упоминал, — продолжала вдова, — хотя при отсутствии одной фигуры набор не многого стоит. Это говорит о том, что он не потерял надежды вернуть королеву, а если он ее найдет, то не захочет отдавать шахматы. Как только он узнает о том, что королева у нас, быть беде. Прежде всего он обязательно пригрозит оспорить завещание Дианы в суде лорда-канцлера. Эсме нахмурилась:

— Я слышала, что такие судебные тяжбы стоят очень дорого. А еще Персиваль говорил, что иногда они тянутся поколениями. Как может мой дядя…

— Когда у него нет денег? На деле ему не понадобится проходить через суд. Достаточно пригрозить. Или потратить понюшку табаку на запуск дела. И что тогда делать Иденмонту, если у него вообще ничего нет? Я скажу что. Отделаться от суда, удовлетворившись какой-то ничтожной суммой. Или, если ему хватит ума догадаться, что Джеральд блефует… — Леди Брентмор покачала головой.

— Нет, — твердо сказала Эсме. — Не надо мне злобных намеков и качания головой. Расскажите, какой план вы подозреваете.

— Разве мало ты видела негодяев, дикарей, чтобы самой сообразить? — Бабушка показала на ряды полок, окружавшие комнату. — Любой бизнес, который нельзя описать внятно, так чтобы всему миру было понятно, — это грязный бизнес, уж поверь моему опыту. А это значит — иметь дело с грязными людьми. Если Джеральд увяз и пришел в отчаянное положение, значит, он увязнет еще глубже.

Не требовалось большого воображения, чтобы понять намек. Эсме почувствовала холодок.

— Вы имеете в виду насилие. Вроде того, чтобы нанять этих грязных людей и… и убрать с дороги Вариана. Вы действительно верите, что дядя способен на такое?

— Почуяв дурной запах, я всегда нахожу на дне гниль. Когда Джеральд приезжал, от него воняло. Больше, чем обычно. Теперь ты знаешь столько же, сколько я. Постарайся подумать, как размышляю я, с тех пор как нашла эту проклятую шахматную фигуру.

Эсме не надо было думать. Она не раз видела, что могут сделать дурные мужчины — из вожделения, из жадности, по самому ничтожному поводу, а то и вовсе без повода. Из-за нее погиб отец, она не будет искушать другого негодяя убивать ее мужа.

Она посмотрела на бабушку:

— Вы можете сказать мне одну вещь?

— Смотря что.

— Вы верите, что шахматы по праву принадлежат мне как мое приданое и я могу отдать их мужу?

— Ну что за ребенок, черт возьми! — На хмуром лице старой леди отразилось нечто похожее на страх. — Думаешь, у меня совсем нет совести? Конечно, они твои — или, если ты настаиваешь, твоего мужа! Я бы только хотела, чтобы ты не слишком обольщалась на его счет. Чтобы ты была разумной, послушала меня и сказала: «Да, бабушка. Ты хорошо придумала».

— Я очень сожалею, бабушка, правда. Хмурость на лице старухи слегка рассеялась.

— Я не имею права допустить, чтобы молодую девушку втягивали в грязные дела. Ты вообще ничего не должна о них знать. Ты и так натерпелась с этим развратником, который шныряет по помойкам Лондона. Проклятие на голову моего сына! Если бы он не уехал и не дал себя убить, ничего бы этого не случилось. Если бы он не был мертв, я сама бы его задушила.

Эсме встала, обошла вокруг стола, наклонилась и поцеловала бабушку в морщинистую, сухую щеку.

Леди Брентмор вытаращила глаза. Когда Эсме выпрямилась, то увидела, что глаза бабушки подозрительно блестят. Слезы?

Но бабушка фыркнула, и блеск исчез.

— Как я понимаю, я прощена.

— Это я должна искать прощения, — сказала Эсме. — Честно говоря, я бы не хотела давать Вариану деньги, чтобы у него появилось искушение истратить их на женщин. Я очень ревнива, женщины будут раздражать меня больше, чем попойка или игра. Но я считала, что это мой долг.

— Так и есть, — нехотя согласилась вдова.

— И все же я до некоторой степени верю в него. Вчера я вам говорила, каким он был добрым. И смелым. Наверное, вы и сами это видели, иначе вас бы не беспокоило, что с ним может сделать мой дядя. Правда, вы видите в моем муже много такого, что вac тревожит, и хотите меня пощадить. Я не убеждена, что вы во всем правы, но вам я тоже должна верить. Этим Эсме заслужила острый взгляд.

— Значит, ты придержишь язычок по поводу своего треклятого приданого? И перестанешь мне докучать?

— Сейчас да, потому что вы опасаетесь, что дядя может причинить вред Вариану. Все-таки вы очень умная, да и я не совсем безмозглая. Вместе мы что-нибудь придумаем.

Леди опять фыркнула:

— Мы. Ну надо же.

— Да. Мы вдвоем. А пока я перестану хандрить и выберу себе платья, если вам это угодно. И буду учиться танцевать или сделаю еще то, что вы сочтете нужным, чтобы превратить меня в леди.

Эсме расправила плечи и отошла от стола.

— Если… когда Вариан ко мне вернется, у него не должно быть причин стыдиться меня. И если… когда он покончит со своими трудностями, он должен иметь рядом с собой достойную баронессу.

Лорд Иденмонт с несчастным видом оглядел интерьер маленького коттеджа. Он уехал из Лондона на следующий день после того, как послал короткую записку Уиллоуби. Он прожил в Маунт-Идене пять дней и сегодня в первый раз отважился зайти в коттедж арендатора.

Несмотря на ветхость, все здесь было аккуратно, включая шестерых детишек в возрасте от двух до тринадцати лет. Этот выводок стоял позади беременной женщины и смотрел на него не мигая.

— Снова сила тяжести, — сказал Гидеон, отвлекшись от созерцания камина. — Придавливает камин и крышу.

Мать семейства покраснела.

— У Джона нет возможности починить крышу, милорд. Он берется за любое дело, которое удается найти, и сейчас уже месяц работает в Эйлзбури.

Вариан подавил вздох. Джон Гиллис — один из многих, кому пришлось покинуть землю, на которой поколениями трудилась его семья.

Пока Вариан искал что ответить, Анни подтолкнула старшего — долговязого рыжего подростка. Он не реагировал, и мать что-то ему прошептала. Мальчик пятясь вышел из комнаты.

— Что ж… — Вариан неуверенно посмотрел на брата. — Что ж, Анни, пока здесь не много что можно сделать… по части сельского хозяйства. Я не могу… — Он замолк, увидев, что вернулся мальчик, обнимая глиняный горшок.

Мальчик отдал его матери, его плечи повисли, но он молча занял прежнее место.

Анни высыпала содержимое горшка на ладонь.

— Здесь все, — сказала она. — Все до последнего фартинга, рента за пять лет. Никто за ней не приходил, и в большом доме ее некому было отдать. Так что мы ее складывали.

— Рента? — тупо повторил Вариан. — За пять лет?

— Да. — Она держала на руке жалкую кучку монет. Судя по огорчению на лице старшего мальчика, для них это было целое состояние.

Так оно и есть, понял Вариан. Для них. Взять деньги было бы преступлением. Отказаться — значит, оскорбить ее. Они с Джоном не стали бы откладывать деньги в этот драгоценный фонд, если бы не могли. Вариан быстро соображал.

62
{"b":"6026","o":1}