ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Неужели нам предстояло быть выгнанными из Константинополя и уехать оттуда на наших судах, предоставив Кемалю расправиться с теми, кого он считал изменниками своей стране, – с султаном, его министрами и всеми теми, кто выполнял наши инструкции и осуществлял условия перемирия? Неужели три великих нации, до которых доносились жалобные крики смирнских жертв, должны были бежать без оглядки при приближении вооруженных отрядов? Неужели они должны были оставить город, которым они завладели и за который они приняли на себя прямую ответственность, и обречь его на безжалостную расправу или, еще хуже, на безудержную анархию? Но чтобы это предотвратить, необходимо нечто иное, чем обман и болтовня. Кто-то должен был проявить твердость, – иначе все грозило рухнуть. От итальянцев нельзя было многого ожидать. Они знали, что греки были посланы в Малую Азию для того, чтобы предупредить их и не дать им воспользоваться их законными правами. В настоящее время греки были загнаны в море, а вместе с крушением греческих мечтаний исчезли или по крайней мере ослабели и итальянские претензии. Но неужели Франция, эта воинственная нация, командовавшая союзниками в Армагеддонской битве, Франция Фоша и Клемансо, намеревалась отказаться от выполнения своих обязательств? Можно многим извинить те мелкие прегрешения, которые она совершила благодаря дипломатической деятельности Франклина Буйона. Но как бы то ни было, между Ллойд-Джорджем и Пуанкаре произошел полный разрыв, и они перестали понимать друг друга. По отношению друг к другу они проявили только антагонизм в самых разнообразных формах. Политика Ллойд-Джорджа, старавшегося создать великую греческую империю, мало интересовала Францию, а между тем постоянная борьба с турками грозила создать Франции чрезвычайно большие затруднения на тех сирийских территориях, которые она только что завоевала. Политику Ллойд-Джорджа даже руководящие круги британского общественного мнения считали противоречащей общим интересам Британской империи. Это была личная политика, да и кроме того ее инициатор не решался принять на себя полную ответственность за нее. Французы не могли понять, чего добивалась Британия. Между Британией и Францией возникли другие разногласия из-за репараций и мирного трактата, а французское вторжение в Рур висело темным облаком над только что оживавшей Европой. Англо-французские отношения ухудшились до последней степени; трудно было поверить, это эти два народа, испытавшие столь много, столь много достигшие, похоронившие столько мертвецов на полях общих сражений и спасшиеся из огненной печи мировой войны благодаря своей стойкой дружбе, могли так быстро разойтись. Но в конце концов все эти трудности были лишь поверхностными недоразумениями, которые иногда случаются между хорошими друзьями. Теперь же ситуация стала поистине грозной, и над пеной и мутью событий, словно гранитные утесы, поднялись коренные расхождения.

Мы имели право ожидать от Франции, что она выполнит свои обязательства и будет защищать нейтральную зону. По этому случаю приятно вспомнить, что именно так и считало нужным поступить французское верховное командование в Константинополе. 11 сентября верховные комиссары всех трех держав уведомили Мустафу Кемаля, что он не должен переходить нейтральную зону. Малочисленные британские отряды, охранявшие линии фронта на Исмидском полуострове и в Чанаке на азиатском берегу Дарданелл, были подкреплены французами и итальянскими отрядами. Чтобы предупредить военные действия, трем великим державам надо было только действовать совместно. Это показало бы Мустафе Кемалю, что, уважая пограничную линию, он имел шансы на заключение выгодного мира, а в случае ее нарушения рисковал наткнуться на сопротивление всех трех держав, обладавших безграничными ресурсами. Но если бы все три державы удалились со спорной территории, бросив остающихся на произвол судьбы, то кровь потекла бы широкой рекой, пожар разгорелся бы и никто не смог бы предсказать, когда и как будет восстановлен мир. Если во время ссоры одна сторона обнаруживает полное безволие и бессилие, то последствия могут быть самыми плачевными.

Теперь я вернусь к рассказу о моих собственных выступлениях, с которыми были связаны эти великие события. Как видел читатель, я прилагал все усилия, чтобы помешать этой отвратительной и страшной развязке. Но развязка наступила. Турки, подобно восставшим из мертвых, шли на Дарданеллы и Константинополь, а также и на Европу. Я считал необходимым задержать их. Если туркам, к несчастью, было суждено вновь появиться в Европе, то это должно было произойти не благодаря акту насилия, а по договору. Пить чашу поражения всегда отвратительно, и вряд ли можно было примириться с тем, чтобы ее испили державы, оказавшиеся победителями в величайшей из войн. Было ясно, что одного-единственного жеста было достаточно для того, чтобы они снова взяли в свои руки контроль над событиями. При таких условиях стоило сделать попытку. В течение трех лет я всячески старался заключить прочный мир с Мустафой Кемалем и добиться удаления греков из Малой Азии и неустанно спорил с моим другом премьер-министром по этому вопросу. Теперь я искренно поддерживал его, стараясь предотвратить последствия той политики, которую я осуждал. В этом отношении меня поддерживала небольшая группа решительных людей: премьер-министр, лорд Бальфур, Остин Чемберлен, лорд Биркенхед, сэр Леминг Вортингтон Эванс, а также три начальника штаба, – Битти, Кавэн и Тренчард. Мы действовали сообща. Правительство могло пасть, и мы тогда были бы освобождены от ответственности. Если бы нация не поддержала нас, она нашла бы других министров. Пусть поднимает вой пресса, пусть протестуют союзники, рассуждали мы, – но мы должны заставить турок заключить мир, прежде чем они вступят на европейский континент. Эта цель была скромной, но силы наши были невелики. В течение последних трех лет события приняли столь дурной оборот, что общественное мнение в Англии, да и во всей Британской империи было не склонно поддерживать необходимые, но энергичные мероприятия, которые нам предстояли.

Как остановить турок и как после этого заставить их пойти на переговоры? Именно в этом заключалась проблема. Время шло; многочисленные колонны оборванных, но мужественных оттоманских солдат, которые при всей их жестокости вполне заслуживали уважения, ибо они не отчаивались в будущем своей страны, – шли к северу по направлению к Константинополю и Дарданеллам.

Остановятся ли они у нейтральной зоны?

Многим людям, которые неожиданно для себя очутились лицом к лицу с опасным кризисом, казалось, что мы не располагаем никакими средствами сопротивления. Силы противника чрезвычайно преувеличивались. Рассказывали, что Мустафа Кемаль имеет в своем распоряжении 150 тыс. хорошо вооруженных людей, организованных в столько дивизий, что их хватило бы для того, чтобы задержать миллионную армию во время мировой войны. Кроме того, утверждали, что он располагает резервной армией в 150 тыс. чел. и что за него стоят мусульмане всего мира. И французы, и итальянцы продали туркам оружие и домогались у них привилегий. Было поэтому маловероятно, что эти державы окажут нам активную поддержку. Все же можно было надеяться, что они сохранят приличия. Но если одной Англии придется брать на себя задачу и своими собственными силами препятствовать новому появлению турок в Европе, то не окажется ли эта задача не соответствующей ее ресурсам?

Здесь уместно рассмотреть то своеобразное стратегическое положение, которое мы занимали благодаря занятию Галлиполийского полуострова и нашему бесспорному господству на море. Британский средиземноморской флот находился в Мраморном море, и его суда постоянно курсировали между Дарданеллами и Босфором. Ни одна армия не могла пробраться из Азии в Европу иначе как мелкими отрядами и под покровом ночи. Говорили, что, турки могут привезти артиллерию на азиатские берега пролива и обстреливать наши флотилии и вспомогательные суда. Но откуда у них возьмется артиллерия? Мы узнали, что у турок не было ни одного орудия, которое могло бы повредить хотя бы небольшое военное судно, а между тем в нашем распоряжении были крупные боевые единицы на море. Допустим даже, что они начали бы обстреливать наш флот. Но, по словам Битти, флот не потерпел бы от этого урона и немедленно ответил бы огнем. Пока британский флот охранял этот глубокий пролив между Европой и Азией, войну нельзя было перенести на фракийскую территорию.

111
{"b":"6059","o":1}