ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

— Петр? Петя-я-я!

Он, хватаясь за спинку кровати, обежал вокруг нее и бросился к Мочалову:

— Браток, брат!

Они обнялись и поцеловались. Никто не видел, как в этот момент в палату заглянула капитан Василевская. Увидев эту встречу, она не сказала ни слова и тихонько закрыла за собой дверь.

А Петр и Алексей, не скрывая слез радости, держались за руки и молча смотрели друг на друга. Эта встреча никого не оставила равнодушным. Даже тяжелораненый пожилой капитан, повернув голову, с улыбкой смотрел на них.

Мочалову хотелось о многом поговорить с Алексеем, и он предложил:

— Алеша, я сейчас встану, и мы пойдем во двор, — и он попросил раненых: — Братцы, если обход будет, то прикройте меня.

Молчавший во время этой сцены Мухин первым ответил:

— Идите, идите. Мы найдем, что сказать. Только ответьте мне: вы что, братья?

Мочалов улыбнулся:

— Двоюродные. Меня же война застала в доме его родителей в деревне под Гродно в день его свадьбы, которую мы так и не успели сыграть.

Мухин рассмеялся:

— Ну, Купрейчик, я уже однажды сказал: везучий ты человек на неожиданные встречи. То с женой нос к носу столкнешься, то вот теперь — с братом.

Через несколько минут Петр и Алексей были на улице. Рассказали друг другу о своих мытарствах после того, как они расстались, удивляясь, как почти одинаково сложилась у них в первые месяцы войны судьба. Петр сказал:

— Когда Мухин в палате рассказывал о том, как ты встретился с Надей, то он не назвал фамилии, а то бы я уже давно знал, что ты жив и воюешь со мной где-то рядом. Ты Надю больше не видел?

— Нет, — Алексей грустно опустил глаза, — никак не могу простить себе, что в суматохе не записал ее адрес. Ты знаешь, теперь не могу пройти мимо ни одного медсанбата или госпиталя. Все кажется, что именно там она и служит.

— Писал куда-нибудь?

— Писал, но сам понимаешь, что вокруг творится, трудно ее найти... Ну, а ты как? Вестей из дома, конечно, никаких?

— Никаких... Извелся весь от неясности... Сам знаешь из газет, как фашисты издеваются над нашими людьми. Мне порой так страшно становится за них, что ты даже себе представить не можешь! Таня у меня такая беспомощная, и ребята еще маленькие. Кажется, полжизни отдал бы только за одну-единственную весточку от них...

К ним подбежала медсестра. Стрельнула веселыми карими глазами на подтянутого лейтенанта и строго сказала:

— Больной Мочалов, идите немедленно в палату, начался обход, вас сегодня будет смотреть профессор.

Петр повернулся к брату:

— У тебя есть листок бумаги и карандаш?

— Знаешь, после встречи с Надей всегда ношу с собой, — улыбнулся Алексей и полез в карман.

Мочалов попросил:

— Запиши мне свой адрес, а для себя — мой. И давай договоримся: если кто-то что-нибудь узнает о наших семьях — немедленно сообщает.

Поторапливаемые медсестрой, они пошли к небольшому двухэтажному зданию, в котором размещался госпиталь.

15

ТАТЬЯНА АНДРЕЕВНА

Летом 1942 года гитлеровская пропаганда захлебывалась от восторженных визгливых излияний. В газетах и по радио фашисты хвастливо заверяли, что войска непобедимого вермахта вот-вот сокрушат большевистскую армию. Люди уже привыкли к этой шумной болтовне главаря фашистской пропаганды Геббельса и его помощников.

Многое, конечно, не доходило до деревни, где проживала семья Мочалова, однако люди не верили фашистской пропаганде. И все больше и больше мужчин уходили в лес к партизанам.

В июне Татьяна Андреевна вместе с детьми смогла перебраться в свой дом. Немецкая воинская часть, которая квартировалась в деревне, ушла.

Татьяна ходила по своему дому и не узнавала его. Светлые и чистые комнаты были превращены в конюшню. Даже не верилось учительнице, что люди, которые везде трубили о себе, как о представителях высшей расы, вели себя как настоящие скоты.

Но делать было нечего, и Мочалова взялась за уборку. Милая и добрая Марфа Степановна, приютившая Татьяну Андреевну и ее детей в холодную зиму, и сейчас пришла на помощь. Они выгребли граблями и вилами мусор из дома, а затем стали мыть стены, окна, полы. Юля и Ваня, рады-радешенькие, что жить будут снова в своем доме, бросились помогать. Но женщины разрешили им только подносить воду к порогу дома: боялись, чтобы дети не схватили какую-нибудь заразу.

Марфа Степановна отыскала у себя в чулане немного хлорки, и вся она пошла в дело. Три дня ушло на уборку, и наконец можно было переносить вещи. В доме приятно пахло полынью, блестели окна.

И вот уже месяц, как Татьяна Андреевна вместе с детьми живет в своем доме.

Соседка Крайнюк, чем могла, поделилась с ними: дала немного муки, картошки, жиров. Но Татьяну постоянно беспокоила мысль: как жить дальше, к кому обратиться за помощью?

...Ваня подошел к возившейся у печи Татьяне Андреевне и серьезно сказал:

— Мам, знаешь, о чем я сейчас думаю?

— Нет, не знаю, — ответила механически мать, с тревогой думая о том, что немцы забрали с собой все продукты, даже картофель из погреба выгребли. Она вспомнила, как весной долго колебалась: садить огород или нет, и решила лишний раз не показываться на глаза немцам, рассчитывая на прежние запасы. Сын потянул ее за рукав:

— Я думаю, что теперь к нам папа придет.

Словно острая игла кольнула в сердце женщину. Она поставила ухват в угол и спросила:

— Почему ты так считаешь, сынок?

— А я знаю, он приходил к нашему дому много раз, но видел, что здесь немцы, а где мы — узнать не мог. А вот теперь он как придет, так сразу увидит, что их нету, зайдет прямо в дом и скажет: «Привет зайцам и маме тоже!»

Слезы брызнули из глаз Татьяны Андреевны, она прижала голову Ванюши к груди:

— Сынок, ты даже помнишь, что отец говорил, когда приходил домой?

— Мама, я все помню. Он сначала целовал тебя, потом меня, потом Юлю и всегда улыбался. Я очень люблю папу! — все это он выпалил скороговоркой и неожиданно заплакал.

Расстроганная мать, сама еле сдерживаясь, чтобы громко не разрыдаться, как могла успокаивала сына:

— Ты не плачь, Ванечка, папа обязательно вернется, и все будет по-старому, вот увидишь. Идем, сынок, на улицу, на солнышко.

Она первой пошла к дверям, на ходу вытирая слезы. Сын пошел следом.

На улице ярко светило солнце, было жарко. К ним подбежала Юля. Она очень вытянулась за прошедший год.

— Мама, посмотри иди, какой я порядок навела в сарае.

Татьяна Андреевна вместе с соседкой еще вчера очистили сарай от навоза и грязи, посыпали земляной пол свежим песком и занесли немного сена.

Оказалось, что Юля перетаскала на сделанный из досок настил все сено, а внизу у стены аккуратно расставила разбросанные немцами лопаты, грабли и вилы, принесла немного полыни, запах которой перебил стоявший ранее спертый, перемешанный с навозом воздух. Мать обняла и поцеловала дочь:

— Спасибо тебе, помощница ты моя! — А сама грустно, уже в который раз за сегодняшний день, подумала: «Корову забрали, изверги проклятые, чем теперь детей кормить буду?»

Татьяна вышла из сарая. Она не заметила, как к их двору свернула телега с дороги. Одинокого седока Татьяна Андреевна увидела лишь тогда, когда он остановил лошадь возле ворот. Это был Петрусь, одинокий, замкнутый старик, обиженный судьбою и природой: горбатый, прихрамывающий на правую ногу, всегда чем-то недовольный, он так и жил бобылем. Петрусь и сейчас не улыбнулся, сухо поздоровался:

— Здорово, учителька! Отвори ворота, я тут тебе кое-чего привез.

Мочалова растерялась:

— Мне? А почему именно мне?

— Потому что есть забор и кирпичами от печки закусывать не будешь.

— Да, но...

— Не нокай, не запрягла, отвори ворота, времени у меня нету, чтобы слушать, как ты вслух соображать будешь.

Юля молча побежала к воротам и стала открывать запоры. Но железный засов не поддавался ее худеньким ручонкам. Дед Петрусь отстранил девочку рукой, нажал плечом на створки ворот и легко отодвинул засов. Открыл ворота, взял под уздцы лошадь и ввел ее во двор. Затем, вскинув на спину большой мешок с картошкой, спросил:

27
{"b":"6064","o":1}