ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Он по-прежнему лежал лицом вверх и видел, как потолок комнаты сменился темным перекрытием сеней и наконец его вынесли на улицу. Носилки мерно закачались в такт шагов санитаров, и Алексей увидел небо. Хмурое, неприветливое, покрытое облаками.

Вскоре лейтенанта внесли в какое-то помещение и положили на высокий самодельный стол. Алексей увидел над собой подвешенные к потолку три большие керосиновые лампы. Одна из них горела и при дневном свете выглядела бледным пятном. Купрейчик хотел повернуть голову, чтобы посмотреть по сторонам, но острая боль пронзила горло, и он застонал.

— Лежи, дружок, спокойно! — послышался мужской голос, и над Купрейчиком появилось уже знакомое лицо врача. Он чуть улыбнулся усталыми глазами и пояснил:

— Тебе ворочать шеей никак нельзя — будет больно. Так что ты только слушай и моргай глазами.

Врач повернул голову и сказал:

— Разбинтуйте.

Две молодые женщины осторожно разбинтовали голову, и врач склонился над раной.

Пока промывали раны, перевязывали, Купрейчик еле сдерживал стон, было очень больно. Но наконец его снова переложили на носилки и понесли.

На улице лил холодный осенний дождь, и молоденькая, лет шестнадцати, девушка-санитарка торопливо шагала рядом с носилками, держа над раненым плащ-накидку. Но отдельные капельки все равно попадали Алексею на лицо и после болезненной перевязки приносили ему маленькое облегчение. Вскоре он оказался в своей постели и сразу же впал в забытье: то ли снова потерял сознание, то ли уснул. Потолок он увидел опять на следующий день.

Кормила его все та же старушка, которую Алексей увидел, когда пришел в себя. Купрейчик не чувствовал вкуса жидкости, которую она вливала ему в рот. Глотать было больно и противно. Но он заставлял себя есть.

Прошло три дня. Купрейчик уже знал, что находится в полевом госпитале, который разместился в небольшой прифронтовой деревушке. Дома служили палатами, в двухэтажном клубе находились штаб и столовая госпиталя. Сюда четко доносились звуки артиллерийской и пулеметной стрельбы.

Как-то после утреннего обхода в палату вернулся лечащий врач — Иван Спиридонович Лазарев, с ним три офицера. Купрейчик сразу же узнал командира полка Васильева, который стал подполковником, и комиссара полка Малахова. Третьим был незнакомый генерал. Все по очереди пожали лейтенанту левую руку, правая у него пока почти бездействовала.

Васильев сказал:

— Вот, Алексей Васильевич, к тебе прибыл член Военного совета армии генерал Карпов.

Генерал, улыбаясь Купрейчику, басовито заговорил:

— Что вы временно не можете разговаривать, мы знаем. Но слушать вам врачи не запретили, так что слушайте. За успешное выполнение особого задания командования вы награждены орденом Боевого Красного Знамени. Я с удовольствием выполняю возложенную на меня приятную миссию и вручаю вам высокую правительственную награду.

Генерал отогнул край одеяла и прямо на больничную рубашку прикрепил орден, а в подрагивающую и ставшую потной левую руку лейтенанта вложил коробочку и удостоверение. Раненые в палате дружно зааплодировали. Купрейчик хотел хоть немножко приподняться, но острая боль в груди отбросила его снова на подушку.

— Лежите, лежите, товарищ лейтенант, — сказал генерал и сделал шаг в сторону, давая возможность Васильеву и Малахову подойти к раненому поближе. Те тоже пожали руку Купрейчику. Комиссар поцеловал его в небритые щеки:

— Спасибо тебе, Алексей Васильевич, твоим ребятам спасибо! Ты даже не представляешь, каких ценных языков вы нам добыли! Всех твоих гвардейцев наградили.

Купрейчик взволнованно слушал командиров, его сейчас мучал только один вопрос: что с ребятами? Все ли живы? Наконец он не выдержал и жестом попросил, чтобы ему дали карандаш и бумагу. На листе, вырванном врачом из тетради, где он делал различные записи, Купрейчик с большим трудом левой рукой нацарапал: «Ребята?»

Командир полка прочитал и спросил:

— Тебя интересует, что с ребятами?

Купрейчик согласно моргнул глазами.

Васильев и Малахов взглянули друг на друга, а затем, словно по команде, вопросительно посмотрели на генерала. Карпов чуть кашлянул, а затем решительно взмахнул рукой:

— Чего уж здесь темнить. Он — командир и должен знать, что с его подчиненными.

Комиссар повернулся к Купрейчику и, не глядя в глаза, глухо сказал:

— Задание твой взвод выполнил, но при переходе линии фронта погибли Громов, Щука и Тимоховец... Малина и Чернецкий ранены... Получилось так, что им пришлось практически с боем прорываться.

Комиссар посмотрел в лицо командира взвода и увидел, как сузились, словно от нестерпимой боли, его глаза.

— Убитых не оставили, их тела принесли. Похоронили со всеми почестями, как и положено героям. Они посмертно награждены орденами Боевого Красного Знамени.

Лейтенант, казалось, не слушал комиссара. Он лежал с полузакрытыми глазами и думал о своих товарищах: «Толя Громов, Виктор Щука, Осип Тимоховец — мои верные друзья, их уж нет в живых. А ведь это я их направил через линию фронта, и они погибли», — глаза Алексея наполнились слезами.

Карпов тихо сказал:

— Держись, солдат! Мы с тобой находимся на войне, а это значит, что потери неизбежны. — Генерал озабоченно взглянул на часы. — Ну, лейтенант, еще раз прими поздравления с наградой и извини, брат, дела.

Гости по очереди пожали руку Купрейчику, пожелали раненым быстрейшего выздоровления и ушли.

В палате сразу же начался шум. Кто-то из раненых, перекрикивая других, воскликнул:

— Я так считаю, братцы, раз к нашему новенькому сам член Военного совета прибыл, значит, большое дело сделал. Жаль, что ты, лейтенант, говорить не можешь, а то рассказал бы нам.

Пережитые волнения утомили Купрейчика, и он уснул. В левой руке, лежавшей поверх одеяла, он так и держал коробочку от ордена и удостоверение.

Прошли сутки, а утром следующего дня поднялся переполох. Поступил приказ немедленно эвакуировать госпиталь. Оказалось, что немцы ударили по позициям соседней дивизии и прорвали оборону. Госпиталь оказался на острие атаки немецких танков. Раненых быстро грузили в машины хозяйственного взвода, ранее прикомандированного к госпиталю, и добровольцы из числа выздоравливающих спешно готовили на подступах к деревне линию обороны. Машин и телег, чтобы погрузить раненых, явно не хватало, и начальник госпиталя приказал раненым, которые могли двигаться самостоятельно, в сопровождении нескольких медсестер и одного врача, идти лесом к железнодорожной ветке, куда для эвакуации раненых подали вагоны. Купрейчика и других тяжелораненых уложили в кузов полуторки, и она в составе колонны двинулась по разбухшей от осеннего дождя и разбитой колесами машин лесной дороге.

Вскоре колонна оказалась на погрузочном пункте. Раненых выгружали из машин и клали прямо на одеяла или, в лучшем случае, на носилки. Двое пожилых солдат и помогавшая им молоденькая медсестра сняли Купрейчика с кузова и положили на освободившиеся к этому моменту носилки. Алексей мог видеть только то, что было прямо над ним, страдая, что не может даже повернуть головы.

Кругом ревели моторы и кричали люди.

Из обрывков разговоров Алексей понял, что вот-вот здесь окажутся немцы и это загружается последний эшелон. Лейтенанту стало страшно от мысли, что о нем забыли и он может оказаться в плену.

Вдруг в этой суматохе он услышал совсем рядом голос: «Товарищ Кирьянова, вы ответственны за погрузку и отправку эшелона?»

Женский голос ответил: «Да, я».

Мужчина потребовал: «Так отправляйте же побыстрее! Вот-вот появятся немецкие танки».

Женщина упрямо ответила: «Пока все раненые не будут погружены, я эшелон не отправлю!»

Купрейчик был весь в поту. «Господи, — думал он, — так это же Надя, жена моя!» Он сколько мог скосил глаза в сторону разговаривающих. Но ничего не увидел. Алексей попытался повернуть голову, но резкая боль остановила его.

И тут он увидел ее! Да, это была Надя. И называли ее по девичьей фамилии — Кирьянова.

41
{"b":"6064","o":1}