ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

– Не одобряете этих грабителей?

– Если вы с Далилой обо мне говорили, то зачем спрашиваете? Я патриот «Современника»! Все, кто протягивает к нему грязные руки, мои враги.

– Даже если они из одного с вами цеха? Я имею в виду не театральное братство. Я ведь, кроме Далилы, и в МУРе досье на вас посмотрел.

Неумывайкин с достоинством потряс седой головой.

– Там на меня пухлое досье. И пополняется разными слухами.

– А что же еще остается, Эдуард Анатольевич, если после зэковских академий вас черта с два ухватишь?

Рассмеялся Неумывайкин, довольно прищурился.

– А, пришлось-таки признать? Постарел Неумывайкин, стал мудр. Но если начистоту, мне теперь много не надо. Квартира обставлена хорошо, есть машина для выездов. Кое-что отложил на дожитие, как старые зэки говорят. Но и это в деревянный конверт не заберешь. Чего же мне еще? Я один, ни жены, ни детей… Так что сбавил былые обороты. А в тех случайных операциях, о которых стучат в МУР, участвовать не рискую. Да и кому я всерьез нужен?! Может быть, РУОПу? Так я не завязан ни в банды, ни в группы. Дряхлый волк-одиночка. Ну что мои обороты, когда на Москве заправляет международная антикварная мафия! Уголовке я требуюсь? Тоже не особенно. Скоро умру, зачем меня преследовать?

– Все логично, Эдуард Анатольевич. Поэтому я к вам пришел как к патриоту «Современника».

Неумывайкин испытывающе смотрел на него. Потом сморщил свои серо-буро-малиновые щеки и сказал:

– А знаете, капитан, если б вы ко мне не пришли, я, возможно, сам бы наколку в угро или РУОП анонимно кинул по этим делам. Так меня эти вонючки возмутили! Перешерстили театр, да еще и студию Олега Павловича Табакова, нашего старого артиста.

Кострецов, не сбавляя темпа, кинул еще один вопрос:

– Гриню Духа имеете в виду?

– Духа? Не знаю такого. Этот к делам причастен?

– Похоже, занимался угонами.

– Машины? – недоуменно вскинул брови Неумывайкин. – Это не моего класса. Грубо – я не уважаю. Я, капитан, негодую по поводу исчезновения орденов генерала Рузского. Благороднейший человек, театрам помогал, и рвань беспардонная так с его коллекционными вещами поступила!

Эдуард Анатольевич замолчал. Капитан понимал, что сдавать своих такому зубру нелегко, очевидно, никогда не приходилось. Кострецов помог:

– Вы хоть намекните.

Неумывайкин тряхнул седовласой головой, поднял арбузную свою физиономию.

– Стар я, чтобы, как девушка, намекать. Если базарю, то базарю за всю масть, – перешел он от волнения на феню. – Сука эта рваная – Федя Труба! Он, я не сомневаюсь, своих сявок кинул на брюлики актрис, а главное – на ордена. Слыхали о таком фармазоне?

– Нет. Но в оперразработках угро, наверное, фигурирует.

– Должен быть. Срок волок не раз. Специалист по орденам.

Капитан напомнил:

– Класса банды Тарасенко, что в восьмидесятых по Союзу шарила? У того под журналистов работали супруги Калинины.

Эдуард Анатольевич брезгливо скривился.

– Помню это дело. Я ж тогда на зоне был, туда подробнее доходит. Ну кем были эти молодые люди Калинины? Интеллигентные мокрушники. Да и пахан их Тарасенко – гусь лапчатый. Сгорели все, потому как он, бивень, замазанное у себя на коллекции держал. Это вор?! А Федя Труба – профессор, специалист. Сам уж давно на дела почти не ходит, у него учеников целый выводок. Ныне фарт на ордена. Границы открыли, так такие дореволюционные сокровища взад-вперед из России заходили. Тут и именное наградное оружие: золотое, осыпанное драгоценностями… Труба по всему этому товару лекции в МГУ может читать.

– А почему – Труба?

Неумывайкин усмехнулся.

– Как и многие кликухи, эту в насмешку приляпали. Когда повязали Федю впервые, он на киче под следствием по молодой расстроенности все причитал в камере: «Дело – труба». Сейчас он матерый, но конченый человек… Кокаинист. Очень дорогое удовольствие. Теперь Федя больше для его бесперебойности старается.

– Не такой конченый, раз его люди так театры проутюжили.

Неумывайкин презрительно оттопырил губы.

– Все это лебединые песни Феди. Он так дошел, что уж анфаса нет, только профиль остался. Совершенно изможденное, треугольное лицо. А нос спицей у него и так был. Марафет достает и не таких умников. Уходя из квартиры Неумывайкина, Кострецов подумал, что, судя по описанию, которое дал Феде хозяин, тому больше б подошла лисья кличка. Треугольное, «лисье» лицо говорит о хитрости и расчетливости человека и, бывает сочетается с мнительностью и импульсивностью.

«Впрочем, – усмехнулся Кострецов про себя, очень довольный визитом, – и у лис бывает хвост трубой».

Глава 4

Сыск у опера Кострецова шел полным ходом; не дремали и люди, которых он затягивал в паутину расспросов. Осведомитель Кеша Черч не забыл их разговора во дворе банка, увенчанного легендарными ночевками взломщика Паршина.

Черч, кочующий по подвалам и чердакам, часто зарабатывал себе на выпивку не только информацией для Кострецова. Поставлял Кеша нужные сведения и уголовникам, которые, в отличие от опера, оплачивали ее ценность. Являясь таким образом двойным агентом, Черч изощрился в вылавливании слухов, намеков, наводок. Он болтался среди криминалитета, торговцев, дворников, таксистов и прочего многознающего люда Чистяков. Подстерегал неосторожные слова, замечания, откровения в пивных и самых разных местах, где человека так и подмывает выговориться.

Для уголовной стороны он, например, охотился за информацией о квартирах и машинах новых русских для ограбления или угона. Так же была важна блатным трепотня их «коллег» о разборках, переделе сфер влияния в центровой Москве. Кеша, ходячий банк данных, ориентировался во всем этом, как премудрый пескарь, исплававший окружающие норы до взвихрения ила и донного песка. Поэтому и носители сведений относились к нему с интересом.

В один из вечерков Черч стоял в любимой пивной на Банковском, уверенно примазавшись к паре молодых блатарей, которые, глотая водку с пивом, доходили до нужной ему кондиции. По Кешиным наблюдениям, были ребята из шайки автоугонщиков Грини Духа.

Паренька с тюремными перстнями-наколками на пальцах кликали Веревкой за худобу и высокий рост. Второй, в тельняшке, выглядывающей из распаха шелковой рубахи, прозывался Камбузом, – вероятно, за любовь к морю и величину физиономии.

Кеша когда-то учился в судостроительном институте, работал наладчиком экспериментальной аппаратуры на подводных лодках, плавал при ее испытании. В общем, ему было чем зацепить Камбуза. Тем более что в знак памяти о своем морском прошлом Черч, как всегда, пил только пиво «Адмиралтейское».

Веревка и Камбуз бултыхали водку в кружки с черным портером, и Черч осмелился на замечание:

– «Адмиралтейское» – то для водочки приличней. Смесь тогда даже по цвету на истинного «ерша» походит.

– Да? – мутно взглянул на него Камбуз. – А мы в чего льем? Я и не ведаю, в натуре, как это чернушка называется.

– Портер, – пояснил Кеша. – Сладковатый он, водочный вкус малость гасит.

– Ничего у меня не гасит, – произнес Веревка, уже начавший от многопития заикаться.

– А у тебя «Адмиралтейское»? – спросил Черча Камбуз. – Я и не знал, что такое имеется.

– Ну как же! – приосанился Кеша. – Мореманы его уважают. Правда, когда я на лодках ходил, такого не было.

– На каких лодках? – осведомился, заикнувшись, Веревка.

– На подводных.

Камбуз спросил, прищурившись:

– Гонишь или в натуре из флотских?

Черч кивнул в сторону зала.

– Зачем мне фуфло двигать? Спроси тут любого. Я и в дальних походах бывал.

– Ну и как? – вежливо поинтересовался Камбуз.

– Как? Да как в танке или на киче: глухо… Много ребят там жизнь сложили.

– Взрывались? – спросил Камбуз.

Веревка расхохотался.

– Ну чего лепишь?! Ты с Великой Отечественной спутал, его тогда и на свете не было.

Кеша, кивнув на дельное замечание, проговорил:

9
{"b":"6100","o":1}