ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

У капитана, получившего инструкции еще до его прилета, Сидней выяснил: «Спросили?» Капитан кивнул. «Что-нибудь сказал?» – «Ничего лишнего», – выдавил капитан. Ему стало неловко оттого, что он участвует в недостойных играх. «Так я и думал, – подытожил Сидней, – яйцеголовые любят пошуметь – тонкие души! – обожают говорить про совесть и раскаяние, но трусы, как и все, хотят жить, да еще лучше других, заметнее, чтобы все изумленно восхищались их тонкостью и необычной внутренней организацией». Капитан лениво улыбнулся, показывая, что он не из таковских. Сидней улыбнулся в ответ.

Через час Сэйерс спустился в лазарет. Эвелин лежала на зеленоватых простынях. Даже сквозь загар пробивалась бледность, руки были вытянуты по краям кровати, губы пересохли. Сэйерс улыбнулся, поцеловал ее. Энелин попыталась погладить его волосы, но сил не хватило, рука упала на простыню; в вазе на столике у изголовья Эвелин лиловели цветы.

– Откуда это?

– Привез Сидней, – Эвелин слабо улыбнулась. – Сид всегда внимателен.

«Сидней привез любимые лиловые цветы Эвелин, и Сидней же, не раздумывая, ясно намекнул, что Эвелин в его или их руках. Непостижимо! – Найджел не сомневался, что между Сиднеем и Эвелин ничего не было, она сказала бы ему, будь иначе. – Значит, Сидней помнил о ее пристрастии к лиловому как добрый друг».

* * *

Сэйерс скрючился у кровати, поглаживая руку Эвелин и накачивая себя: «Если с ней что-нибудь случится, за все ответит Сидней». Сэйерс понимал, что Сидней всего лишь исполнитель и не его вина в гибели станции и в опасности, грозящей всем, кто работал на станции, и все же ненавидел он не тех, кто с заоблачных высот власти спустил решения, а конкретного человека – носителя беды, человека, который пытается согнуть тебя, вытряхнуть волю к сопротивлению, подавить даже невинное желание задавать вопросы.

Сэйерс гладил руку Эвелин, а видел Сиднея. «Отчего люди, работающие на государство, будто по волшебству, начинают выглядеть могущественными и загадочными и, похоже, всегда знают нечто, возвышающее их над другими?»

«Если с ней что-нибудь случится, я убью его», – Сэйерс дотронулся до волос Эвелин.

– У тебя глаза странные, вспыхивают и угасают, – узкая ладонь накрыла его руку.

Сэйерс не ответил, ему показалось, что Эвелин устала, он нехотя поднялся, поправил сбившиеся к одной стороне вазы цветы и, как всегда, в растерянности потеребил светлую холеную бородку.

– Знаешь… – Эвелин подумала, продолжить или нет, – знаешь, я думаю, ничего страшного, что разбились пробирки, опасения всегда преувеличены…

– Я тоже так думаю, – с поддельной беззаботностью подтвердил Найджел, хотя думал вовсе не так, да и Эвелин при ее опыте не могла благодушествовать; она пыталась утешить его, а он ее, и это очевидное стремление солгать во имя сохранения покоя другого человека придало их близости такой оттенок, которого еще минуту назад не было.

Через день случилось непредвиденное с Сиднеем. На промежуточной базе, куда зашел корабль, Сидней привычно жарился в панаме на узкой полосе пляжа и несколько раз нырял; после последнего погружения он, кривясь, подошел к Сэйерсу и, хрипло выдыхая, обтирая лоб то ли от капель воды, то ли от пота, выступившего от испуга, проговорил:

– Кажется, меня цапнула… рыба…

Найджел наклонился, увидел следы зубов чуть выше щиколотки Сиднея.

– Сид, опишите эту рыбу.

Сидней комкал панаму и переживал чувство благодарности и неприязни к светловолосому человеку, склонившемуся к его ногам и заинтересованно рассматривающему кровоточащие ранки. Сидней не знал, отчего он обратился к Найджелу, подумаешь, царапнулся в море, но нюх на дурное никогда не подводил Сиднея, поэтому он выдавил неопределенно:

– Длинная… узкая, сероватая, с темными поперечными полосами… кажется, так… я не заметил точно, она метнулась из-под камня, взбаламутила песок и скрылась, вихляя… не по-рыбьи, – добавил Сидней и испугался своих слов.

Сэйерс покачал головой: он хотел убить этого человека, но сейчас ему надо немедленно помочь. Найджел припал к ноге Сиднея, методично отсасывая кровь и сплевывая на песок.

– Что вы делаете? – в глазах Сиднея недоумение мешалось со страхом.

Прибежали врачи. Сэйерс шепнул одному из них, что Сиднея укусила морская змея. Врач уточнил:

– Энгидрина шистоза или двуцветная пеламида? Шистозы здесь редкость.

Сэйерс предположил, что шистоза. Врач поджал губы: яд такой превосходит токсичностью яд кобры.

Через час по телу Сиднея распространилась боль неопределенного характера, появился незначительный отек на месте укуса, его рвало, к вечеру Сидней заявил в полубреду, что теряет зрение, конечности его подергивались. Всю ночь врачи не отходили от его кровати. Найджел помогал удалять тампонами рвотные массы, отсасывал слизь из глотки и трахеи. Сиднея кололи не переставая. К утру кризис миновал. Врач сказал Сиднею, что, если бы Сэйерс своевременно не отсосал яд, шансов у Сиднея не осталось бы. После полудня Сидней, чуть приподнявшись на подушках, перехватил взгляд Найджела и впрямую спросил:

– Вы же ненавидите меня, зачем же тогда?..

Сэйерс замер у окна – логика принятия решений человеком иногда причудлива.

Сид добавил:

– Про Эвелин… вот что – я никогда бы не сделал… вы понимаете. Не допустил бы ее гибели… Сэйерс, можете думать обо мне все что угодно, можете даже гадить мне, все равно я не забуду того, что вы сделали. – Сидней устало откинул голову и, уже не обращаясь к Сэйерсу, глядя в потолок и будто самому господу сообщая, добавил: – У меня же четверо.

Сэйерс подумал, что все эти годы ничего не знал о Сиднее. Женат тот или нет? Есть ли у него дети или нет? Где он живет, с кем, как? Ничего о человеке, которого видел не реже чем раз в месяц. Только насмешливые глаза и белая панама.

Эвелин умерла без помощи Сиднея и его врачей через пять лет после урагана на острове, оставив Найджелу маленькую дочь; Сидней знал, что Сэйерс вышел из игры не с пустыми руками – семнадцать квадратных футов сверхсекретных документов! Сидней, похоже, сдержал слово и прикрыл Сэйерса, когда пропали бумаги и потом вновь нашлись, но Сэйерс понимал, что возможности Сиднея не беспредельны и к Сэйерсу еще вернутся заинтересованные лица, его не оставят в покое, хотя бы потому, что из пятерых, работавших с ним на станции, в живых остался только он.

* * *

На работу Экклз отпустил Рори Инчу год – таковы сроки заказчика. Рори не привык торопиться, только кажется, что расправиться с человеком проще простого, – вовсе нет, надо рассчитать все, ухватить тот миг, может единственный, когда после исполнения и следов не останется; Рори слышал мнение, будто следов не оставляют только духи, и все же давно уверился, что следы – всегда плата за беспечность. Инч расчищал площадку для работы, тщательно предугадывая любые мелочи, именно предварительная стадия была его коньком, за это ему и платил Экклз: не жестокость, не владение оружием – таких пруд пруди, – а именно способность возникнуть бесплотно и также бесплотно исчезнуть составляла суть умения Рори Инча. Но сейчас ему думалось плохо, не отпускала мысль, пришедшая в голову вчера перед тем как он ночью уничтожил три банки сыра.

…Такое ему еще в голову не приходило!

Рори поставил жирную точку на листе бумаги, покоящемся на колене, и снова посмотрел на Сэйерса, спускающегося с прогулочного деревянного мостика, переброшенного над аллеей. Сэйерс не мог не обратить внимания на «бронко-II» Рори Инча, слишком ярка машина, будто кровь на снегу.

Как раз то, что Сэйерс почувствует слежку, входило в планы Рори; Инч намеревался потихоньку прогревать ситуацию, калить Сэйерса постепенно, стараясь довести до податливости плавящегося металла.

Рори опустил глаза, провел от черной точки на бумаге прямые линии в разные стороны, получилось солнце, примитивное, по-детски корявое, над каждым лучом Рори намеревался написать фамилии тех, кто связан с Сэйерсом. Сэйерс слишком многого достиг, покинув Тихоокеанский проект, слишком разрослась его фирма, слишком споро шли дела и пухли счета, чтобы не оказалось ущемленных неподалеку от Сэйерса.

24
{"b":"6130","o":1}