ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

– От вас несет, старина! Вы воду только пьете?

Капити каждое слово оскорбления, казалось, разглядывал, как туземец бусину, настороженно трогал, ощупывал и только потом нанизывал на нитку сознания. Рори едва не плюнул на деньги и готов был оставить в покое зловонное чудовище, когда Капити пролаял:

– Согласен!.. Свиньи! И вы… и он… и все! Эх! – по квадратным плечам будто пробежала зыбь, кончик скособоченного носа побелел. – Денежки достаются горбом, а растекаются – фью! – только их и видели.

В этом вопле Рори почудилось человеческое. И этому кабану никто не распихивал деньги по карманам, тоже приходилось рыть землю, но нарыл Капити изрядно, то ли замесив богатство на скаредности, то ли на нечистоплотности в делах, Рори-то какое дело…

– А почему не боишься? Не боишься, что обману потом… не переведу деньги? – глазенки-кнопки засверкали от счастья.

– Почему? – Рори приблизился к Капити и, поборов брезгливость, ухватил кожу у адамова яблока двумя пальцами, зажал вену, секунда… и мозг кабана насытился двуокисью углерода. Капити стал сползать вниз, теряя сознание. Рори наотмашь ударил его по щекам, опасаясь задеть родинки, будто ядовитые шипы. Капити пришел в себя, жалко взглянул на Рори.

– Теперь понял почему? – Инч оттолкнул Капити. – Твое согласие – все равно что расписка, даже больше, запомни!

Инч не сомневался, что Капити расплатится до цента.

Сидней постарел за эти годы, жидкие волосы едва прикрывали голую макушку, щеки обвисли, вертикальные морщины рядом с ушными раковинами появились года два назад и уже не желали исчезать. Много лет Сидней не видел Сэйерса, не звонил ему, но знал о нем все. Сидней не хотел зла Сэйерсу, не желал его смерти и лично неприязни к Найджелу не испытывал. Но люди, на которых работал Сидней – он и сам себя стал называть так, надо же! настоящее имя стерлось, будто подошва до дыр, дыры слились, и кожаная подметка подлинного имени Сиднея исчезла, – требовали поставить точку.

* * *

Сидней, работая на правительство, давно понял, что хуже всего приходится людям, против которых никто ничего лично не имеет, но бедолагам привелось попасть в обстоятельства, о которых хорошо бы не знать, а если знаешь, что ж, тогда жди худшего.

«Предательская штука зеркало, – Сидней стоял в полный рост и пристально изучал себя, – отменить бы все зеркала в мире навсегда, запретить законом, безжалостно по отношению к красивым и молодым, зато какое благо для остальных».

Сидней давно сотрудничал с Экклзом, был для Тре-вора представителем заказчика. Именно Сидней просил Экклза разобраться с Найджелом Сэйерсом. Не надо думать, что Сидней забыл укус морской змеи, самоотверженность Сэйерса и обещание, данное Найджелу, до сих пор не забыл – а сколько всего стряслось за эти годы! И все же Сидней ничего не мог изменить; если бы он дал понять Сэйерсу об опасности, тот ускользнул бы, и тогда наниматели Сиднея рассудили бы, что кто-то предупредил Сэйерса, и подозрение пало бы на самого же Сиднея. И не раз он уже убеждался, что вовсе не нужно быть бессовестным, чтобы решиться на подлость, вовсе нет. В таких случаях любят говорить: каждый на моем месте поступил бы так, и это страшно как раз потому, что правда; если все же находятся единицы, плывущие против течения, тем хуже для них, они ничего не меняют, только лишний раз подтверждают, что поток всегда и все сметает на своем пути.

Экклз хотел поведать Сиднею, что поручил дело одному из лучших специалистов, но Сидней не желал ничего знать, его интересовал только результат, а лишние подробности как раз могли в будущем по таинственным законам переродиться в те обстоятельства, о которых знать не следует. Сидней давно принял за правило: не знать ничего лишнего, только необходимое – и поэтому жил и надеялся выйти в отставку и уже тогда обдумывать на досуге, что морально, а что нет…

Сколько раз убеждался Сидней, что его бывшие начальники, отправившие на тот свет немало невинных, выйдя в отставку, превращаются в милейших стариканов и если поднести к ним зеркало, то и отполированное стекло, покрытое с тыла амальгамой, заулыбается: как же! какое счастье! в него заглянуло добрейшее создание в благородных сединах!

Сидней позвонил по не существующей для внешнего мира телефонной линии и спросил;

– Ну, как?

– Отлично, Как и договорились. – Посторонний человек невольно узнал бы голос Тревора Экклза, а может, и Барри Субона, потому что голоса людей, принимающих решения относительно судеб других, неуловимо похожи.

* * *

Субон сидел перед Тревором. Только что Барри доложил Экклзу о действиях Рори Инча. Из распахнутого настежь окна доносились шумы улицы. Иногда Тревор, чье детство прошло вблизи еврейских кварталов, любил ввернуть слово на идиш:

– Рори… – только сейчас Экклз заметил, что один из лотосов в вазе рядом с телефоном съежился, склонил подвявший цветок к столешнице, Тревор поморщился как от внезапной боли, – Рори… шутцбах…

Барри Субон, отмеривающий каждое движение, будто повар деликатес, промолчал, он давно работал с Экклзом и знал, что «шутцбах» в его устах что-то вроде – напористый наглец. Барри и сам поразился хватке Инча в последнем деле, но, как и всегда, предпочитал не выдавать истинных чувств.

Экклз попытался под масленой пленкой глаз Субона разглядеть замыслы и тревоги помощника. Не получилось. Иногда Тревору казалось, что Субон сидит на транквилизаторах. «Неужели такая заторможенность – результат многолетней тренировки?» И еще Экклз подумал, не зреет ли заговор внутри фирмы. «К этому надо быть готовым всегда. В жизни нужно рассчитывать только на себя – никто не поможет. Если я ошибаюсь, меня ожидает приятное прозрение, если же ошибается человек, придерживающийся противоположного мнения, его ждет жестокое разочарование. На склоне лет предпочтительнее прозреть, чем разочароваться».

– По-моему, Рори затеял не кошерное дело.

Субон протер перстень о лацкан пиджака, полюбовался блеском золотых искр:

– По-моему, тоже. – Субон знал, что в устах Экклза не кошерное – значит не чистое, грязное дело, а если Тревор обвинял кого-то в грязном деле, исход мог быть единственным,

* * *

Как человек, познавший нищету сполна, Рори любил делать подарки. Он сидел по одну сторону стола, а Сандра – по другую. Сандра мечтала о Шепарде с золотым браслетом и бриллиантами вокруг циферблата, Рори преподнес золотые Лассаль и золотые серьги от Флоры Даника из Копенгагена. В прошлом году Рори купил эти часы и украшения, летая по делам фирмы в Европу; на борту самолета скандинавской авиакомпании делали шестидесятипроцентную скидку, о ней Рори предпочел умолчать, зачем принижать собственную щедрость? Там же Рори купил и свои часы Рэймонд Вейл, которые Сандра, ничего не понимая, назвала женскими, и Рори сделал вид, что обиделся. «Восемнадцать каратов золота», – попытался оправдаться он. «Я в этом ничего не понимаю», – Сандра хихикнула, и Рори несдержанно брякнул: «Не понимаешь – молчи». Тогда они поссорились, но вскоре помирились.

Во время ужина Рори рассказывал Сандре о посещении мисс Мелани Николей и о встрече с Робертом Капити. Мисс Петере, слушая, вспомнила, что нет любимого Инчем хлеба, и высказала желание сбегать за булкой в магазин через дорогу. Рори заметил, что обойдется без хлеба, но. Сандра настояла, и Рори, в который раз после их знакомства, подумал, как ему повезло.

В десять вечера они лежали в постели: Рори обдумывал планы на завтра, Сандра листала книжку «Фрэнк Синатра – мой отец», написанную дочерью певца.

– Везет же людям, – Сандра юркнула под бок Инчу, – отхватить такого папашу. – Сандра поведала Рори, что ее собственный отец виделся с ее матерью единственный раз в жизни – первый и последний – и не подозревает, что у него есть дочь. Рори не любил, когда его отвлекали, и не дал втянуть себя в пустую болтовню. Завтра с утра он отправится к мисс Черил Уэстон и попробует дозвониться до Элмера Ломакса. Сандра потянулась и отложила книгу.

33
{"b":"6130","o":1}