ЛитМир - Электронная Библиотека

Саша почувствовал небольшой холодок. Возможно, что то же самое ощутил и Петр: он старался успокоить больную руку, и глядел на Ивешку так, словно подозревал о сашиных ощущениях, и что, разумеется, в словах Ивешки сейчас не доставало искренности.

И тогда Петр взглянул на мальчика. Саша промолчал, только бросил в его сторону предупреждающий взгляд, опасаясь того, что лишние вопросы могут уничтожить только что установленный зыбкий мир… Кроме того, было неизвестно, могла ли Ивешка свободно отвечать на них, и Бог знает, какое влияние до сих пор имел на нее Кави Черневог.

Наконец Ивешка подала оладьи, и они сели ужинать при мерцающем свете от масляной коптилки Ууламетса. У них было даже немного водки. Однако Ууламетс взял ужин с собой поближе к свету и уселся на палубе, скрестив ноги и не обращая ни на кого внимания, занятый книгой.

Петр заметил:

— Я предполагаю, что мы должны починить этот парус? Есть у нас что-нибудь подходящее для этого? Может быть, тонкая веревка?

— Я не знаю, — сказал Саша. — Ивешка?

— Да, — тихо сказала та, встала и направилась в каморку.

— Так что же все-таки насчет сердца? — нетерпеливо прошептал Петр, когда она отошла достаточно далеко. — Что он такое говорил? И что за беда подстерегает ее?

— Я не знаю, — так же шепотом ответил Саша. — Я никогда не понимал этого.

Петр в растерянности смотрел на него, словно, на самом деле, ожидал от него ответа, соответствующего колдуну. Он так и не смог вылечить Петру руку, возможно это было выше его сил, но тем не менее Петр продолжал доверять ему в вопросах жизни и смерти и ожидал от него какого-нибудь чуда.

Это пугало его больше, чем сам водяной, но может быть, это была всего лишь манера человека не обращаться за помощью, или манера попытаться все-таки сделать то, чего от тебя ожидают.

Кроме того, был еще и Ууламетс со своей книгой, которая вбирала в себя, как память, все, что он когда-либо делал, а Саше никогда даже в голову не приходило сделать то же самое: во всяком случае, он даже и вообразить не мог, что может писать, пока старик Ууламетс не заметил, что он вполне годится для ученья. Но сейчас он думал о том, что не мог нести всю меру ответственности от начала до конца за свои дела с Ууламетсом и водяным, когда он загадывал то одно желание, то другое в полном беспорядке, просто потому, что учитель Ууламетс сказал ему о том, что у него есть талант… Большинство же людей, как считает Ууламетс, делают одну общую ошибку, забывая о своих действиях, в то время как колдун обязан помнить все это, вычислять возможные связи, прежде чем загадывать желание, что он и сам нередко делал, сидя в конюшне и порой часами думая, прежде чем решить, что, собственно, следует делать.

Затем появился Петр, значительно старше его и опытнее в вопросах познания мира. И вот, впервые в жизни обретя друга, что он мог еще сделать, как желать с полным отчаянием того, в чем так нуждался Петр?

Но он никогда до сих пор не понимал, как сильно обольщался, думая, что в происходящее вовлечены только он, Петр и Ууламетс, и что взаимодействовать могут лишь их желания. Так никогда быть не могло. Еще были и водяной, и Ивешка, а теперь кто-то еще, по имени Кави Черневог, а он сам при этом загадывал столько самых отчаянных желаний, что был теперь на грани того, что не мог запомнить их все, а тем более еще и те, которые загадывал в прежней жизни, и уж наверняка не мог уследить за тем, как они вообще смогут взаимодействовать друг с другом. Он не мог даже отчетливо припомнить теперь того мальчика-конюха из «Петушка», потому что тот мальчик воспринимал мир как кто-то другой, как кто-то, кто не знал, как следует поступать, тогда как сейчас…

Потому что, если бы ему довелось сейчас встретить Михаила, и тот точно так же столкнул бы его с дороги, он бы не испугался. Он…

Он мог бы даже убить его: он даже отпрянул назад от такой мысли, чувствуя как холодок панического страха обволакивает его, и тут же подумал о том, что не желал смерти Михаилу, нет, ни в коем случае, даже никакого другого вреда он не желал ему, неважно как далеко они теперь находились в этом мире, потому что он был дурак. Саша подумал и о том, что даже тетка Иленка делала своеобразные этикетки на горшках, где у нее хранились яды от насекомых.

Но столько всего в полном беспорядке сваливалось на него одно за другим, что он должен был где-то остановиться, чтобы подумать, как все эти дела будут взаимодействовать друг с другом, потому что теперь он был уже больше не конюх из «Петушка», где день за днем проходил в одном и том же однообразии, где он знал всех и всех, и никто из окружающих никогда не хотел больше того, чтобы вовремя получить свой ужин.

— В чем дело? — спросил Петр, слегка подталкивая его руку. Саша слизнул пот с губ, прислушиваясь к тихим шагам возвращавшейся Ивешки, и покачал головой. Ивешка поставила перед ним корзинку, в которой была тонкая бечевка и шило.

— Сейчас слишком темно, чтобы заниматься этим, — сказал Петр и одним глотком допил все, что оставалось в его чашке, в то время как Ивешка нагнулась, чтобы убрать печку вместе с остатками золы. Он сделал жест рукой в сторону носа лодки. — Дедушка занят своей книгой, а нам можно заняться сном, — добавил он при этом.

Саша был согласен с его предложением, но чувствовал при этом вину, раздумывая над тем, что должен был бы помочь Ивешке прибраться. Однако он знал и то, что он не мог надолго оставлять Петра одного, и мысль о мягких одеялах, разложенных прямо на парусе, показалась ему очень неплохой.

И как только добрался до них, он сразу закрыл глаза под мерные всплески воды о борт и раскачивание сухих веток, но при этом продолжал думать о том, что еще хотел сделать, и о тетке Иленке, и о том, как она делала отметины на горшках, и не переставал удивляться, что его желание теперь наверняка добавится к остальным.

Петр, в свою очередь, уснул без всяких затруднений, независимо от того, что темнота, окружавшая его, была самой настоящей, живой темнотой, где мог быть и свернувшийся в черные кольца водяной, и темная вода, окружавшая лодку, и все еще покачивающаяся под ним палуба. Теперь он знал, где он находился, и его не беспокоила даже больная рука, так как она начала болеть с тех самых пор, как они начали загружать лодку и, следовательно, болела лишь потому, что он просто-напросто перетрудил ее.

Он более определенно отдавал себе отчет в том, что лодка была сейчас неподвижна, и не испытывал тех мучений, которые охватывали его грудь при движении. Ууламетс, разумеется, имел другие, более тонкие способы разделаться с ним, чем просто утопить в реке, во что Саша категорически отказывался верить. И эта лодка, если только им удастся вообще заставить ее плыть, уже не будет так качаться, как это было до сих пор, если целых три колдуна будут удерживать ее…

То, что на лодке порвались снасти и парус, произошло лишь потому, что старик очень устал, но ведь и в этом случае, лодка добралась до берега…

C этими мыслями Петр зарылся в парусину, укрывшись одеялами и не забывая про меч, который был рядом с ним, под одеялом. Он знал, что Саша находится рядом: стоит только протянуть руку, и он убедится в этом. В его кармане была маленькая щепотка соли, которую Саша дал ему утром. Он велел ему держать ее при себе, уверяя, что это никогда не повредит.

Что ж, он был согласен и с этим.

Точно так же, как был согласен и с тем, что постель, расположенная в середине палубы, а не около борта, гораздо безопасней, будь этот борт со стороны реки, или со стороны леса.

Так он и уснул, а проснулся только тогда, когда солнце разогрело одеяло, от того, что ему послышался какой-то странный звук…

Саша уже вставал. Петр подумал, что это было лишь волнение сердца, не более, и тут же вспомнил про старика, что очень непохоже на него так долго валяться в постели, и тем более непохоже на него, что он позволил и им так долго отдыхать.

При этой мысли он сбросил с себя одеяло и, взявшись за меч, поднялся на ноги.

60
{"b":"6164","o":1}