ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

И вот король стал совещаться с ними, как им нанести последний удар по Ан Бегу и Даву и Брадхиту, а крики раненых и карканье ворон мешались в вечернем воздухе. Эвальд вздрогнул и прильнул к своей чаше. Он служил королю, как служил бы его отец, доведись ему дожить до этого дня; он служил ради матери и мало помышляя о себе.

— Они послали хорошего гонца, — тихо промолвил Барк, когда король распорядился принести еще вина. — Все хорошо отзываются о младшем сыне Донна.

— И я последую их примеру, — ответил Эвальд, — я стану хорошо говорить о всем Донне после этого.

Что до Кирана, то он немного помедлил с отъездом, выбирая себе лучшую лошадь и беря щит брата с изображенной на нем ущербной луной Донна, ибо его собственный был разбит.

— Будь осторожен, — напутствовал его брат Донкад, который был столь же темен, как Киран светел, менее высок и менее любим не только королем, но и собственным отцом.

— Буду, — с серьезностью пообещал Киран, проверяя сбрую и беря флягу с вином, которую совал ему брат. — Это скрасит мне путь.

— Напрасно ты вызвался. Напрасно ты впутался в это.

— Это не шутка, — ответил Киран, — спасти долину.

— Он никогда не доверял долине. Никогда. Он сомневается в ней. Не забывай об этом.

— Я не забуду, — отозвался Киран, приторачивая щит к седлу вместе с провиантом, принесенным ему слугой. Он и меч пристегнул к седлу и, повернувшись, обнял своего брата, и стоял так дольше, чем обычно при расставаниях. — Эвальд раздражает короля. Но это не значит, что он не надежен — такого человека нельзя терять… Береги себя, Донкад.

— И ты, — сказал ему брат, не выпуская его из объятий. — Ты слишком легкомыслен. Как всегда.

— А ты слишком все усложняешь. Чем это отличается от простой поездки в те же холмы? Разве что враг впереди. Мне больше следует опасаться Дру — не хотелось бы, чтоб он принял меня за какого-нибудь дикаря из Брадхита. Береги себя. Увидимся в Кер Велле, а пока я буду есть на серебре и спать на тонком полотне, ты будешь мокнуть под росой, Донкад.

— Не говори о сне.

— А ты полон предзнаменований. Мне будет лучше, чем тебе, и тебе перед стенами замка предстоит тревог больше, чем мне за ними. Только приходи поскорее, и мы прогоним негодяев на север и покончим с ними. Не печалься, Донкад.

И он вскочил в седло и тронулся в путь, выбрав сначала длинную дорогу, менее усеянную мертвыми и умирающими. Дым костров окутывал холмы — лагерных костров и тех, что полыхали в ямах, куда стаскивали погибших.

То был неблагоприятный час. Киран бы с радостью остался. Но он служил королю и жил ради этого, хотя он знал, что другие поступают иначе. Он поехал дорогой Дру через холмы, стараясь не попасть в засаду ни Дру, ни людей Ан Бега.

Теперь он уже не тратил времени на объезды. По правде, не так уж легкомысленно он относился к делу, как уверял Донкада, но он считал, что задержка армии в Дун-на-Хейвине губительна куда как больше, чем даже разрушение Кер Велла. Лаоклан совершал двойную ошибку — задержавшись слишком долго на поле и отказываясь от половины того, что они отвоевали; к тому же долина располагалась слишком близко от Донна. Теперь все зашевелилось, и король готов был тронуться. Он надеялся, что сам он — лишь первый камешек перед оползнем, ибо теперь Донн не оставит короля в покое. И он надеялся, что его миссия запомнится надолго, ибо он ехал провозгласить не только битву за долину, но и то, что со временем может оказаться решающим сражением всех этих долгих лет войны.

IV. Дела Кирана Калана

Поездка от Дун-на-Хейвина через холмы оказалась не таким уж быстрым делом. Лишь раз Киран повстречал людей Дру, и ему повезло, ибо южане были скоры на руку и легки на расправу. Временами он догадывался об их присутствии по молчанию птиц там, где они должны были петь, и по странному духу, витавшему вокруг, названия которому он не знал. Но наконец он обогнал отряд Дру и понял, что миновал уже самый отдаленный его восточный авангард, ибо Дру шел прямо на север к Керберну вслед за неприятелем, его же путь лежал в глубь лесов.

Наконец он достиг реки и переправился через нее, предпочтя неизведанность дальнего берега дурной репутации южного. Он был уже в седле так долго, что забыл, когда отдыхал, да и отдыхал он лишь ради лошади и снова возвращался в седло, недосыпая и мучаясь от тяжести доспехов и ран, полученных во время битвы. Теперь он ехал, держа щит на руке, не доверяя темному лесному пути через долину Керберна. А он уже был в долине. Здесь не было друзей. Теперь он оглядывался не потому, что надеялся увидеть людей Дру. Это был самый мрачный и опасный участок его пути. Он рассчитал так, чтоб миновать Ан Бег во тьме, и надеялся, что хорошо ориентируется.

День утасал и временами лошадь замирала на узкой тропе, бежавшей через скалы и лес вдоль черных потоков Керберна, который несся и брызгался в быстринах и на отмелях, закипая белой пеной в сгущавшихся сумерках. Растительность была здесь слишком густой, хотя и давала ему укрытие. Он ехал верхом и предпочел бы не столь густые заросли, как эта чаща, через которую приходилось продираться лошади, рискуя на каждом шагу. Меньше всего ему нравились шепотки, наполнявшие сумерки, шорох совсем не лошадиных копыт и легкие движения, которые, конечно, мог вызывать и ветер, а, может, что и другое. С этим лесом были связаны печальные легенды, и его людям в холмах, в Кер Донне не нравились эти легенды, ибо там все еще опасались древних сил в местах, где высились разрушенные башни, а из дрока и ракитника выступали странные камни, напоминая о том, что было древнее богов, что было столь же древним, как сам камень, и как камни было рассеяно повсюду. В его родных холмах были места, куда он не отважился бы ехать в сумерки ни за что, и имена они носили такие, что их не упоминали ни темной ночью ни ясным днем. Здесь ужас был почти таким же. Лошадь, загнанная и в мыле, вскидывала голову и косила глазом, всматриваясь, раздувая ноздри, то в эту тень, то в ту. И лишь, где могла, шла ровным шагом — прерывистый скрип кожи, лязг металла да цокот копыт.

Затем появились два бледных мотылька — они неслись со свистящим звуком пущенных стрел… Киран поднял щит; тот содрогнулся от удара, а лошадь встала на дыбы и начала заваливаться на бок.

Он выбрался из-под умирающей лошади и с поднятым щитом начал отступать в то время, как второй удар откликнулся эхом, и из кустов послышалось шипение. В отчаянии он бросился бежать, пытаясь спрятаться, раздирая шипами правую незащищенную руку, а треск сучьев уже предупреждал о приближении врагов. Он прижался спиной к дереву и приготовился защищаться, вынув меч из ножен. Они набросились на него из мрака леса толпой с ножами и палицами. Удары посыпались на него, и он принялся их отражать усталой левой рукой, нанося правой уколы мечом, и послышались первые крики. Они попытались обойти его сзади, но он, не отрываясь от дерева, развернулся и убил одного, потом другого, подтянул щит под подбородок, покрытый бородкой, и снова отразил удар, теряя силы, ибо почувствовал в боку резкую разливающуюся боль и понял, что что-то проникло внутрь между пластинами доспехов. Брошенный в него топор срезал верх щита и плотно застрял в нем. Он бросил щит и двумя руками принялся орудовать мечом, круша налево и направо; и тут на него обрушилась палица. Удар оглушил его, но он вонзил лезвие меча в брюхо обидчика и умертвил его… а ветви трещали все громче и сзади доносились крики: «Эй, на помощь! На помощь, он тут!»

Он кинулся к кустам и побежал, спотыкаясь и падая, он перебрался по пояс в воде через ледяные мутные воды Керберна и снова бросился бегом по другому берегу, прижимаясь к кустам, когда вслед за ним засвистели стрелы. До него долетали ругательства из сгущающейся тьмы. Движимый звериным инстинктом, он начал забирать все выше, опасаясь свалиться в какую-нибудь яму на извилистых берегах. Ветви били его по лицу, цепляясь и раздирая плоть. Ноги его занемели от тяжести доспехов, и болел бок. Мгла начала застилать ему взор, и вечерний свет совсем поблек для него, став мутным, но надежда не покидала его, ибо, казалось, его преследователи отстали. Он взбирался все выше, прижимаясь к кустам и искривленным древним стволам деревьев, продираясь сквозь такие густые заросли, что меж них не рос даже папоротник, по каменистым уступам и неровной земле. Он надеялся; и ветви сухо затрещали под ним, и сучья начали клониться как будто от порыва ветра — предвестника грозы. Он снова побежал, и в ушах его звучали лишь биение собственной крови, треск сучьев да хриплое дыхание, раздирающее горло.

26
{"b":"6170","o":1}