ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

– Я что же, не пригодна ни на что, кроме как щенкам никчемным сопливые носы утирать?! – злобно зашипела Ларда.

– Цыть, я сказал! Ежели неспособна уразуметь, что нынче для пререканий не время, так и впрямь ты ни на что путное не годишься. А что до Лефа... Напрасно ты его никчемным сочла. Может и такое случиться, что нынче он нам пособит, и пособит крепко.

Тут Хон несказанно изумил приемного своего сынка. Вновь приоткрыв лубяной короб (тот самый, в котором хранил свой заветный меч), он бережно вынул оттуда... это ж подумать только! – виолу. Виолу, которую вчера еще почитал вещью бесполезной и глупой, нынче уложил вместе с величайшей своей драгоценностью! Да что ж такое случилось с ним?!

Хон пристроил певучее дерево на коленях остолбенелого Лефа, сказал:

– Заберешься наверх – играй. Громко играй, чтоб далеко слыхать было. Авось подманишь... – Он глянул на обращенные к нему оторопелые лица, хмыкнул. – Не я придумал – Гуфа. Может, и не так я понял, что там она под нос себе пробурчала, а только пытаться – не опилки жевать. Хуже ведь не будет... И все, мужики, облачайтесь к схватке. Пора. Вон уже и Палец видать.

Палец (высоченная скала, утолщающаяся к вершине) вздыбился в самом устье дороги-ущелья, там, где почти отвесные каменные стены отшатывались одна от другой, изламывались пологими уступами, охватывая Сырую Луговину. Впрочем, некоторые называли ее не сырой, а серой из-за постоянно стелящейся по ней зыбкой туманной дымки. А иные Шестью Горбами именовали (была она плоской, будто нарочно и с тщанием неведомые силы ровняли болотистую упругую землю, а посреди кучно вспучились кровли шести хижин, густо заросшие травами и потому издали не распознаваемые как признаки людского жилья).

Но теперь не прозрачная туманная пелена повисла над этой долиной, а тяжелые космы черного угрюмого дыма, которыми исходили дотлевающие стенки хижин. И было тут пусто, а когда Ларда натянула вожжи и телега остановилась, с низкого неба сорвалась каменная тишина, способная согнуть, раздавить, расплющить поддавшегося ей человека. Возможно, так и случилось с тем воином, что лежал невдалеке, уткнувшись лицом в малоезженную дорогу.

Мужики уже повыскакивали на землю, и Ларда тоже спрыгнула с передка: они стояли кучкой, настороженно озираясь, готовые ко всему. Но ничего не происходило. Вокруг слышались только тихий напев унылого ветра в скалах да еле слышное потрескиванием там, где дымились обугленные остовы хижин, да еще тишина, которую лишь подчеркивало все это. Потом Хон подошел к лежащему, тронул запекшиеся бугром липкие волосы, вернулся, вытирая пальцы о накидку. Вьючное захрапело, попятилось. Столяр покосился на него, понурился, буркнул:

– Младший из братьев. Легкой ему Дороги...

Мешкать не стали. Торк, ухватив вьючное под уздцы, поворотил его мордой к ущелью, хлестнул вожжами. Убедившись, что скотина затрусила домой, подзатыльниками погнал снова заартачившуюся Ларду к Пальцу. Чернобородый встал у подножия, уперся ладонями в отвесный камень, рыжий забрался ему на плечи, а Хон вскарабкался на плечи рыжему и заерзал там, готовясь ловчей подсадить девчонку. Только так, с высоты трех ростов человеческих, можно было дотянуться до ведущих к вершине глубоких зарубок-ступеней и до облегчающего подъем ременного каната.

Ларде подъем хлопот не доставил, Лефу же, несмотря на привязанную к спине увесистую виолу, дался и того легче. Всего-то и потребовалось от него, что уцепиться покрепче за канат да поспевать перебирать ногами – девчонка втащила его наверх так проворно, будто и впрямь он был пятилетним недоростком.

Торк, задрав голову, прокричал, чтоб они не вздумали слазить, а если почему-либо слазить все же придется, то надобно прыгать с последней зарубки туда, где земля посветлее и не слишком похожа на землю. В этом месте была глубокая, засыпанная перепревшим за зиму сеном яма, придуманная, чтобы прыгающие с высоты не ломали ноги.

Хон крикнул Лефу, чтобы тот принимался играть; а потом сказал мужикам, что нужно разделиться и с двух сторон обойти Луговину.

– Надобно постараться помешать проклятым уйти в скалы, – сказал он.

И никто не спросил, что же делать, если бешеные это уже сделали. Слишком страшно было думать об этом.

Леф и Ларда видели, как топтались у подножия Пальца четыре фигурки, такими неуклюжими кажущиеся сверху в своих громоздких нагрудниках и смешных, непривычных для глаза шлемах; как Хон и Торк двинулись вдоль утесов налево. Вскоре те и другие потерялись из глаз, потому что переменившийся ветер сбросил дым с неба.

Тогда Леф спохватился, торопливо перебросил виолу со спины на живот и стиснул в ладони лучок.

Струны отозвались на неуверенные прикосновения подрагивающей тетивы медленными всхлипами, монотонным усталым плачем. Это получилось как-то само собой и кстати – другое было бы непростительно в похороненной дымом долине.

Ларда, которая напряженно вглядывалась в дымную муть (ей мерещилось какое-то неясное шевеление у подножия Пальца), при первых звуках виолы вздрогнула, обернулась. Во взгляде ее привиделась Лефу растерянность, чуть ли не испуг даже. Она что, никогда прежде не слыхала струнной игры?

Нет, дело было не в этом. Потому что девчонка вдруг смешно и жалко зашмыгала носом, и Леф с ужасом увидел на ее щеках блестящие полоски слез. Он оборвал игру, замямлил было бессвязные утешения, но Ларда, будто взбесившись, изо всех сил пнула ногой, норовя попасть по виоле (чуть-чуть не достала, только больно чиркнула мозолистой пяткой по Лефовому колену), и отвернулась, всхлипывая. Леф обалдело смотрел ей в спину – ссутулившуюся, вздрагивающую, – а она вдруг сказала хрипло и зло:

– Не смей. Никогда больше не смей, слышишь?! Я тебе не забавка глиняная, я человек живой. И плакать стану, когда сама захочу, а не по твоей вздорной прихоти, колдун ты нечистый! Ведь из мозгляков мозгляк, соплей задавить можно, а возомнил о себе... Объедок...

Леф вздохнул, потупился. Ну почему так получается, почему? Единственное, что могло бы помочь стать если и не дружбы достойным, так хоть занятным для Торковой девчонки, и вот – нельзя. Да еще и умудрился ее обидеть – это ее-то, перед которой готов на брюхе ползать, доброго слова выпрашивая, как ползает перед ней, выпрашивая подачку, кудлатая псина Цо-цо.

Видно, размышления эти столь явственно отразилась на Лефовой физиономии, что обернувшаяся Ларда сразу все поняла, а поняв, сплюнула ему под ноги сквозь передние зубы с таким непередаваемым презрением, что Лефу как-то даже и полегчало сразу. Древогрызу на Предутреннюю звезду смотреть – только даром слюной давиться. Вот так. А значит, нечего мытарить душу несбыточным.

Между тем Ларда опомнилась и вовсе перестала замечать Лефа. Она деловито и быстро обследовала их прибежище – не слишком-то просторную и не сказать чтобы очень ровную площадку, обнесенную низкой стеной из кое-как скрепленных глиной валунов. В трех местах под стеной навалены были груды укатанных галечных голышей – как раз таких, чтобы сподручно было охватить пальцами и с силой швырнуть вниз: Еще стоял у стены показавшийся сперва просто грудой полусгнившего корья ветхий объемистый ларь, полный, как выяснилось, обожженных глиняных гирек. А посреди площадки была выдолблена яма для сбора дождевой воды, и в ней, обильно поросшей жестким мхом, скопилась изрядная лужа.

Ларда, встав на колени, зачерпнула пригоршню-другую, утерлась подолом и, поразмыслив немного, снова подошла к ларю. Раздраженно зыркнув на Лефа, она повернулась к нему спиной, приподняла накидку, развязала обернутый вокруг пояса крепкий сыромятный ремень – пращу. Примерила к оружию гирьку из ларя; потом в болтающемся на шее кошеле нашарила одну из своих, сравнила. Своя показалась хуже. Придирчиво рассматривая, взвешивая на ладони, выбрала из ларя с полдесятка гирек. Свои высыпала в ларь, отобранные сложила в кошель. Аккуратно намотала пращу на кисть правой руки – так, чтобы можно было стряхнуть, прихватив ладонью оба конца. Проверила, легко ли нож выдергивается из вшитого в полу накидки кожаного чехла. Потом присела на корточки, опершись подбородком о каменную оградку, нахохлилась. Все. Больше занять себя нечем. Теперь – маяться бездействием, ожиданием и страхом за хороших людей. И только Бездонная ведает, как долго этой маете длиться. А тут еще Незнающий сзади сопит – наверное, пялится в спину рыбьими своими, бездумными глазами... Худосочный, белобрысый, бледный... Червяк. Пакость.

12
{"b":"6182","o":1}