ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Он сделал бы это. Дорожная грязь и огромные, отсырелым мехом обмотанные ступни властно тянули его к себе, и казалось, что все-все хорошее, какое было вокруг, исходит от утвердившейся перед ним несоизмеримой ни с чем фигуры; но тут Фасо сделал неосторожное движение, и все кончилось.

Это ведь Солнце рождало свет, тепло и небесную синеву – Солнце, а не заслонивший его собою Фасо. И не такой уж он большой, оказывается.

Фасо вовремя заметил свою оплошность и поторопился изменить тон.

– Ну, ты решился, малыш? – Снова добродушное лицо, снова усмешливые глаза-щелочки. – Пойдем?

Леф не успел ответить. Что-то новое мелькнуло во взгляде Фасо, губы его зашевелились без единого звука – быстро, еще быстрее…

– Я пойду с тобой.

Что?! Неужто же это Леф такое сказал? Ведь он собирался ответить совсем иначе… Или нет? Теперь уже не вспомнить, но это неважно. Он сказал то, что следовало.

Фасо протянул руку, и Леф ухватился за мягкую ласковую ладонь. Тележка осталась стоять поперек дороги – неважно; Раха дожидается дров – неважно; важное лишь там, куда ведет этот добрый-добрый большой человек, вот только…

– Фасо! Послушай, Фасо! Можно, я спрошу позволения идти за тобой, если мы дорогой повстречаем отца?

Фасо резко остановился.

– Мы можем встретить твоего отца? Он не дома теперь?

– Нет, не дома. Спозаранку от Кутя прибегали сказать, будто в лесу неладное деется. Следы будто непонятные какие-то видели поблизости от Десяти Дворов, вроде как странный кто-то со Склона на дорогу спускался. На босого человека похоже – это по такому-то холоду! Не хотел отец идти, говорил, что не страшно; что сам он зимой еще видел, как послушники с дури да безделья голыми по лесу шныряют; что Торк с Лардой своей уже третий день как на Склон ушел охотиться, и ежели бы чего, так упредил бы; что дымов-сигналов нигде не видать – долго говорил такое-всякое. А потом взял да и отправился глядеть на следы. И топор прихватил зачем-то.

Леф примолк, удивляясь, как обстоятельно сумел рассказать обо всем – не хуже взрослого степенного мужика. Он ждал похвалы, но не дождался. Фасо морщил лоб, зачем-то покусывал губы, озирался. Что ли, он испугался? Чего? Вот же странный все-таки человек… Наконец Фасо проговорил, вперившись в Лефовы глаза тяжким, непонятным каким-то взглядом:

– Пойдешь один. Прямо по дороге пойдешь, вверх, через лес. Встретится кто, спросит: «Куда?» – скажешь, будто бы за дровами. Как доберешься до забора – он высокий, из бревен торчащих сделан, другого такого в Долине не сыщется… Как, стало быть, доберешься, покричи, что тебя Лефом звать, что Старший Брат прислать соизволил. Скажешь такое – пустят. Уразумел? Тогда ступай, и да охранит тебя Бездонная Мгла!

И не успел Леф даже рта приоткрыть от изумления, как Фасо, свернув с дороги, скорым размашистым шагом отправился невесть куда прямо по галечной россыпи. Только раз обернулся, не останавливаясь, да прикрикнул на Лефа, чтобы тележку с собой забрать не забыл.

Леф покорно побрел к тележке. Муторно ему было и плакать хотелось, а еще очень ему хотелось разобраться хоть в чем-нибудь из случившегося. Ну, например, понять, почему же он все-таки пойдет туда, куда наказал идти странный и, наверное, все же не очень хороший человек Фасо.

* * *

Небывалый плетень (да нет уж, какой там плетень, вовсе что-то непонятное и страшное) Леф приметил издали. Приметил и встал столбом посреди крутой скользкой дороги. Ну никак не хотелось ему дальше идти. С чего бы это?

Он присел на передок тележки, подпер щеки ладонями и задумался. Фасо велел идти – значит, надо идти. Почему непременно нужно делать так, как сказал Фасо? Неясно. Но ясно, что нужно. Однако не получается. Не получается заставить себя идти вперед, а возвращаться нельзя – Фасо велел идти. Что ж, так теперь и жить на этом самом месте? Плохо…

Леф неприязненно покосился на кое-как обтесанные верхушки бревен, вздыбившиеся выше деревьев наподобие огромной неуклюжей пилы. Ишь, выпятились… И примерещилось ему вдруг, будто не ново для него это зрелище. Опять вернулось на миг недавно пережитое: боль, тошнота, бессилие исходящего липким потом непослушного тела, а перед глазами струится розовый жаркий туман, и в тумане этом вдруг всплывают непривычно жесткие глаза Гуфы, и будто льются из них странные мутные видения – зубчатая стена выше древесных вершин, лоснящиеся самодовольные лица, широкие складки серых одежд, дыра в земле, и тяжкие волосатые руки волокут к этой дыре что-то дергающееся, заплывающее багровыми сгустками, а потом видения растворяются в отвращении, неприязни, страхе – во всем том, что укладывается в короткое слово «нельзя». Вот только было ли это на самом деле? Быть может, при виде диковинного строения память наделила схожестью с ним образы одного из муторных снов, какими терзала Лефа злобная хворь?

Он не мог разобраться в происходящем. Стиснув руками виски, причитая и всхлипывая, Леф скорчился, уткнулся подбородком в колени, а взглядом – в землю… и вдруг замер, позабыв об этих, ссорящихся в нем и из-за него.

Следы.

Четкие и ясные.

Кто-то пересек дорогу и вошел в кусты, нависшие над левой обочиной. Леф осторожно протянул руку, кончиками пальцев притронулся к ближайшему отпечатку. У этого, который прошел, была совсем небольшая нога. И он был бос. Он ступал здесь, по едва успевшей оттаять грязи, а потом ушел бродить по промозглому лесу, где под деревьями все еще сохранились островки почернелого снега.

Следы босых ног. Такие же, как те, что перепугали нынче утром корчмаря Кутя.

Леф раздумчиво подергал себя за уши, встал, шумно вздохнул и решительно полез в колючие мокрые кусты.

Ему было не страшно – он просто еще не знал, что леса нужно бояться. Правда, мать запрещала соваться дальше чахлой, изувеченной собирателями дров рощицы (от которой до настоящей опушки не вдруг доберешься) и пугала Лефа всяческими лесными ужасами. Но мать часто опасалась такого, чего разумные не опасаются. Она, к примеру, до крика пугается, когда находит утопившегося в горшке древогрыза. И еще она Бездонной боится, а сама и объяснить-то не может толком, что это за штука такая. Смешно…

Идти было трудно. Ноги то и дело оскальзывались на мокрой гнилой листве, накидка будто нарочно цеплялась за что ни попадя, и, слыша треск расползающегося одеяния, Леф соображал, что не миновать ему нынче Рахиных подзатыльников. Потом он вспомнил о забытой на дороге тележке и совсем уже решил вернуться, но не вернулся. Подзатыльники, и брань, и прочее – это все уже бывало и будет не однажды, а вот такое интересное, как нынче, может больше никогда не случиться. И потом, подзатыльник – это и не обидно почти, когда за дело. А поесть вечером все равно дадут.

Занятому подобными мыслями Лефу не сразу пришло в голову удивиться, как это он еще не потерял следа, который в лесу сделался совсем почти неуловимым для глаз.

Это было странно. Тот, шедший, вовсе не хотел выпячивать свои следы напоказ, и шел он не прямо – сворачивал, часто петлял, а однажды, случайно ступив на снег, вернулся и разровнял нечаянный отпечаток. Но несмотря на всяческие эти его ухищрения, Леф без особого труда примечал на упругой лесной подстилке места, где касались ее ноги неведомого босого. Непонятно это, совсем непонятно…

Только-только успел Леф над этим задуматься, как следы вывели его на крутую каменистую россыпь и сгинули. Вот они чем оборачиваются, раздумья пустые. Тут бы идти да радоваться, что ладно все, так нет же, ему еще и уразуметь надобно: отчего да зачем… Вот и спугнул удачу-то. И что же теперь? Одежу изорвал, дров не набрал, тележку покинул, и ради чего это?

Леф размазал по щеке слезы и полез на осыпь – оглядеться. Может, не велика она, может, за ней след снова отыщется? Сопя и потея, он взобрался наверх и вдруг ойкнул тихонько, втиснулся в камни, замер.

За гребнем осыпи обнаружился неглубокий овраг. На плоском галечном дне его скопилась большая (не менее двух ростов людских в поперечнике) лужа прозрачной снеговой воды, а в луже этой, широко разбросав тонкие руки, лежал лицом вниз совершенно голый человек. Он лежал спокойно, ни единым движением не морща водную гладь, и спина его – тощая с выпирающими лопатками и позвонками – была совершенно синей и мелко-мелко дрожала.

9
{"b":"6183","o":1}