ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Да уж, если простит…

А простит ли?

Редко, очень редко вмешивается это божество в людские дела; его настолько бесполезно донимать обычными житейскими просьбами, что люди почти не вспоминают о нем… даже тогда, когда рискуют навлечь на себя его гнев — ледяной, неотвратимый, смертельный.

Именно так не вспомнил о нем нынешней ночью и Кудеслав, напросившись заглянуть в будущее. И теперь остается лишь ждать: чем ОН-ОНА посчитает содеянное нынче Корочуном (ВСЕМ Корочуном) и Мечником? Злоумышлением против порядка времен? Делом бессмысленным и безвредным?

ОН-ОНА.

Бог.

Или богиня.

Счи' слень.

Или Счисле' нь.

Нет, мудрые говорят не «ИЛИ», а «И».

А еще вот как говорят мудрые: прорицатели вопрошают о грядущем богов да Навьих, а боги да Навьи вопрошают Его-Ее.

И если Двоесущному может показаться преступным даже безобидное шныряние в одиночку вдоль теченья Время-реки, какой же гнев Счи' сленя-Счисле' ни должна вызвать попытка множественного перехода с Берега на Берег? Где ж еще искать помощи против Борисветовых зайд, как не здесь?

…Волхв безмолвно и безотрывно глядел в трескучее пламя лучины, и вятич тоже притих. Мелькнула, правда, в его хитрой вятской голове мыслишка: а не попросить ли Двоесущное божество отправить Кудеслава Мечника в то мгновенье, когда ржавая тварь уворачивалась от сработанного Званом клинка? Уж тогда бы…

Но нет: Счисле' нь не может исправлять минувшее. Она не вершительница, а созерцательница. И Счи' слень не может. Он не повелитель, он блюститель порядка времен, он страж, которому дано лишь миловать. Или карать.

…Плавным движением Корочун протянул руку к лучине, из пальцев его выпал небольшой кружок, тускло взблеснувший медью. Выпал, да не упал, закачался на кожаном ремешке. Не та ли это блестяшка, которую старец качал над ведовскою жаровней, отправляя Кудеслава в грядущую жизнь? И не знак ли Счи' сленя-Счисле' ни выбит на ней — на блестяшке то есть?

Не разобрать.

Раскачивается ведовская медь, вспыхивает, меркнет и вновь брызжет ярыми сполохами… Нет сил оторвать взор от этого мерного взблескивания, веки наливаются мутной сонливой тяжестью, но ни смежить их, ни распахнуть пошире тоже нет сил, глаза будто омертвели, и чтобы уследить за чаровной вещицей (а не следить за нею никак нельзя), приходится столь же размеренно поворачивать голову — влево-вправо, влево-вправо… или это весь мир, расшатанный колдовскою медью, покачивается вокруг тебя?

— Поделись самым дорогим, что только имеешь!

Волхв ли заговорил, зазвучал ли выжженный на увечном дереве знак?

Не важно.

Правая рука вятича дернулась было к мечу. Но нет, ведь мечом нельзя поделиться, как нельзя поделиться и Векшей — то и другое… верней, того и другую можно лишь отдать или не отдать… А пальцы левой руки, уже все решив за своего хозяина, тянут из-под рубахи лядунку с пеплом родительского очага.

— Отсыпь в огонь!

Встал, шагнул, но мир продолжает качаться… Казалось бы, намертво затянутый узел с трусливой готовностью уступает первому же нетерпеливому прикосновению, заскорузлый мешочек развевает освободившуюся от пут горловину…

Тонкая струйка пепла и крохотных угольков прошивает бесстрастное ровное пламя и увесисто падает на землю чем-то цельным, округлым, багряно-черным.

— Хватит. Подними и спрячь.

Огонь крепнет, разрастается, опаляя твое лицо сухим ровным жаром… Нет, это ты нагнулся.

Крупный лал отвердевшей кровяной каплей срывается с твоих пальцев в черноту лядунки, и ты с внезапной поспешностью вновь захлестываешь лядуночное горло шнурком — крепко, неразвязываемо, будто бы навсегда — и роняешь за пазуху кожаную похоронку непрошеного и непонятного дара…

…Кудеслав еле устоял на ногах, еле сумел побороть подкатившую к горлу вязкую отвратительную кислятину.

Нет, ничего страшного не произошло. Просто наваждение, исподволь да вкрадчиво втягивавшее в себя Мечника, покинуло свою добычу разом, неожиданно, вдруг. Обидно покинуло — словно выплюнув.

Благодарствие, что этот плевок хоть ногой не растерли… а ведь могли.

— Пойдем, человече.

Волхв уже спускался с бугра, то и дело оступаясь на неровностях дорожки-улитки.

Скользнув последним опасливым взглядом по березе-божнице да по замысловатому светочу (надо же, сколько времени горит, а пламя малой чути по лучине не проползло, и нагара ни на чуть не сделалось больше), Кудеслав подхватил с земли меч и заторопился вслед за хранильником.

Старика вскоре пришлось вести под руку. Он еле переставлял трясущиеся ноги, судорожно цеплялся за вятичев рукав и бормотал бессвязно, словно хворый либо хмельной:

— Думаешь, я взаправду?.. Ради прощенья?.. Не-е-етушки! Мне-то знамо: за такое ОН-ОНА не карает. Вот прорицателям, бывает, достается по-злому. За раскрытие того, чего не след… Что может… изменить… А Кудеславу показать его же во Ставрах — тьфу… Ему… Ей… Им… Времени. Дозволено теперь воротиться… откуда ушли… Будто не уходили… Ох, мил-друг, давай-кось передохнем!

Передохнули.

Потом спустились к подножью бугра и снова передохнули.

Потом, уже уходя с поляны, Мечник оглянулся и не увидел ни каменной дорожки, ни березы, ни огонька дивной лучины. Голое всхолмье, гнилой пень на вершине — и все тебе чудеса.

Волхв постепенно делался прежним.

— Пошли-пошли, — бурчал он. — А только не больно спеши — спешить нам теперь не надобно. Да, вот еще… — Корочун вдруг остановился, нашарил Мечникову ладонь и ткнул в нее ремешок с медным знаком Счи' сленя-Счисле' ни. — Бери, так мне велено. Только гляди, человече! Ой, гляди! Сие забавка опасная.

— А для чего мне это? — спросил Кудеслав. — И лал подарен — тоже зачем?

— Приспеет пора — дознаешься. — Старец вновь двинулся с места. — Сказки-то тебе мамка сказывала? Помнишь, как там колдуны да иные-разные: возьми, мол, авось пригодится… Ладушки, идем уж. Чем нас еще нынче пожаловали, так это сном-отдохновением. Покуда, стало быть, не наспимся, рассвету не быть. Но это лишь для нас с тобою, для прочих же… Э, все едино ты не поймешь!..

…Когда Мечник проснулся да выкарабкался по нелепому волхвовскому крыльцу под вольное небо, оно (небо то есть) еще сияло крупными звездами. Только на востоке занималась белесая полоска новорожденной зари.

Может, лишь наснилось Кудеславу всхолмье-божница Счи' сленя-Счисле' ни?

Может, и так.

Но на груди рядом с лядункой болталась теперь у вятича медная кругляшка, отмеченная знаком двоеименного божества, а в самой лядунке явственно прощупывалось нечто округлое, крупное, что не могло быть углем.

Развязывать да заглядывать Кудеслав не стал. Это все равно ничего бы не прояснило: вздорный старец запросто мог и блестяшку свою поцепить на шею спящему гостю, и тот же лал подсунуть, нашептывая в гостево ухо дивные сны.

Вот только зачем бы ему?..

Небесная высь на глазах блекла, скучнела— будто бы долго сдерживавшийся некоей могучею силой рассвет сорвался наконец с привязи и торопился наверстать упущенное.

Вернувшись в жилье, Мечник обнаружил, что никто уж не спит. Собственно, вятич обнаружил это еще до возвращения: хранильник с домочадцами вдруг затеяли такую самозабвенную свару, что, поди, аж в свейской крепостце было слыхать, а не только в двух шагах от порушенной двери.

Сперва Мечнику показалось, что все сообща насели на Корочуна. Именно все — и мальчонка, яростно трущий кулаками глаза (не то спросонок, не то уж всплакнуть успел), и Остроух, который чувствовал себя куда лучше, чем ему бы следовало. И конечно же, Любослава. Она говорила громче да больше других (это если такое можно назвать говорением), а потому вятич лишь через миг-другой уразумел, что именно Любослава-то и бранится со всеми разом. Причем поначалу остальным редко удавалось хоть словечко протиснуть сквозь ее визгливую скороговорку, Корочунова же умудрялась не только лихо перекрикивать остальных, но и заниматься обычными утренними хлопотами. Ведь совсем недолго отсутствовал Кудеслав, а сероглазая (кто же еще-то?!) успела и очаг затопить, и пристроить в него объемистый горшок с какою-то снедью… Как раз при появлении вятича Любослава скинула пропотевшую за ночь рубаху, тщательно распялила ее близ огня и, ни на миг не замолкая, направилась через всю избу к одежному ларю подбирать себе другую. Словно бы для такого дела непременно нужно было дождаться Мечникова возвращенья, словно нельзя было сперва озаботиться о сменной рубахе, а уж потом… Ишь, как идет! Будто хвастается… А ведь есть-таки ей чем прихвастнуть!

55
{"b":"6184","o":1}