ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Кудеслав молчал, горбился. Яромир будто не речи с ним разговаривал, а громоздил на Мечникову спину тяжеленный валун. И не стряхнуть его теперь, валун этот, и не позабыть про него. Благодаренье тебе, старейшина, — щедро поделился своею ношей. От души поделился, без скаредности. Белоконь небось уберег от такого знания, а уж ты расстарался, промыл глаза железноголовому дурню, прозванному Урманом! Чтоб тебя всю жизнь и после нее боги одаривали столь же изобильно, как ты нынче одарил Мечника Кудеслава!

— Ну, ладно! — Яромир неожиданно заговорил так резко и властно, что вздрогнувший Мечник уставился на него почти с испугом. — Все это домыслы — о них нужно молчать, покуда не будет полной уверенности. Пошли к остальным. Скоро начнет светать, а дел еще выше темечка.

К остальным так к остальным. Кудеслав покорно двинулся вслед за старейшиной, но тот вдруг приостановился, спросил:

— Ты скажи-ка: кто наболтал Кудлаю про беседы в общинной избе?

Мечник обиженно притиснул к груди кулаки:

— Всеми богами клясться готов — не я!

Яромир хмыкнул и двинулся дальше.

— Ну впрямь диво дивное! — бормотал он на ходу. — Белоконь ни в жизнь не станет язык распускать; про свое молчание я точно знаю; ты богами клясться готов… Велимир, Божен да Путята тоже небось поклянутся… Но даже сопливый недоросль знает все, до самых что ни на есть мельчайших подробностей!

Диво!

Не подходя к родовичам, по-прежнему грудящимся вкруг костра, старейшина издали подозвал Лисовина, сказал ему:

— Мы с Кудеславом в град поплывем; будем пытаться подготовить общину к вашему возвращению, чтоб не вышло особого переполоха. По свету пришлем за вами челны. Этого, — кивок в ту сторону, где остался лежать убитый полоняник, — возьмите с собой. Мне он смутно знаком — может, кто опознает лучше. Ну, — это уже Мечнику, — пошли, что ли?

Пошли.

И снова в Мечникову грудь холодным гадом вскользнуло дурное предчувствие.

Предчувствие, не замедлившее сбыться.

Ни в вербняке, ни среди камыша не оказалось Кудлая, которому велено было сменить Злобу в охороне у берега. Злоба-то вернулся к прочим (Кудеслав, уходя, заметил его близ костра), а Кудлай…

На речном берегу парня тоже не оказалось. Не оказалось там и челнока, в котором старейшина с Мечником переплыли реку.

А по верху черного градского тына заполошно метались факельные огни, издали кажущиеся крохотными яркими искрами. И собачий лай оттуда слышался, и тревожные вскрики. Над водой, да еще и в предрассветную пору, звуки разносились так далеко, что можно было даже отдельные слова разобрать.

— …с того берега…

— …поранен, едва живой…

— …добрая половина сгибла… и все челны…

А потом и лай, и людской галдеж потонули в частых тревожных ударах вечевого била.

* * *

В толстую широкую доску, которой Кудеслав, выглядывая из-за градского тына, прикрылся наподобие щита, мгновенно впилась стрела. Хорошо хоть наконечники у мокшанских стрел костяные — железный бы прошиб и доску, и заслоненное ею лицо.

Как к месту был бы сейчас настоящий щит, привезенный Мечником из урманской земли! Выдержанная в морской воде крепчайшая дубовая пластина — окованная железом, подбитая кожей… Хорош был щит. То есть он, конечно, и сейчас хорош, только у Кудеслава его больше нет. Редкостное в здешних местах боевое орудие так и пропало вместе с доставшимся невесть кому челном. И с челнами же вместе пропало два десятка щитов поплоше, сработанных по образцу урманского общинными умельцами. Больших трудов стоило Кудеславу убедить Яромира в необходимости этаких штук, еще труднее было заставить родовичей учиться навыкам боя с непривычным громоздким снаряжением. А в решающий миг схватки на мысе-когте о щитах никто и не вспомнил…

Еще одна попытка выглянуть — еще две стрелы засели в доске. Следующий раз никчемушное прикрытие наверняка треснет…

Мокшанские лучники вконец обнаглели, они даже прятаться уже не считали нужным. Вылезли из-за деревьев, растянулись цепью поперек градской поляны сотнях в двух шагов от лесных ворот и не то что отстреливаться — голову приподнять над вершиной частокола никому не давали. Правда, Путята и еще двое родовичей приладились было с луками к щелям рассевшегося от старости тына. Но при такой стрельбе остроклювые пташки задевали оперением бревна и под глумливое улюлюканье мокши безвредно тыкались в землю на изрядном расстоянии от вражьей цепи. Несколько мокшан-удальцов выскакивали вперед и норовили хватать на лету неопасные стрелы. Когда это удавалось (а удавалось довольно часто), от свиста и ликующих воплей закладывало уши даже у тех, кто корчился на тыновом настиле.

А потом кто-то из мордовских лучников попал точнехонько в щель, через которую пытался стрелять Путята. Мокшанская стрела ударила излетно, не сильно, но чтоб выбить человеческий глаз, большой силы не требуется.

Следовало бы поотгонять родовичей от опасных мест старого частокола, но разве заставишь людей сидеть неподвижно, как сидят мыши в норе, которую раскапывает голодный хорь?

Кудеслав вновь опустился на колени, зло обломал древки воткнувшихся в доску стрел. Потом обернулся к Яромиру (тот сидел рядом, привалившись спиной к тыновому бревну, и бездумно похлопывал огромной своей ладонью по обуху лежащего рядом топора).

— Ты, — буркнул Мечник, — ежели раньше меня увидишь Кудлая, скажи ему, чтоб не подворачивался мне на глаза. А то ведь я общинного суда не убоюсь — вспорю пащенку брюхо, вымотаю из него кишки да ими же и удавлю сволочугу… Уж тогда и Зван его не оживит. И никто не оживит.

— Зван?.. А п-при чем Зван?.. — Кажется, старейшина испугался (наверняка за Мечников рассудок).

Кудеслав не ответил, только ощерился по-волчьи.

— Глупая твоя просьба, — помедлив миг-другой, хмуро сказал Яромир. — Если я Кудлайку прежде тебя увижу, так и удавлю прежде тебя.

Кудлай.

Дрянцо, толстошеий никчемный недоросль.

Пащенок.

Вообразить только, что именно он заварил все это кровавое варево!

А ведь не надень Мечник на него свой шлем там, на мысе-когте, вряд ли бы пащенок выбрался оттуда живым…

Целый день — от рассвета до темноты — потребовался Яромиру, чтобы кое-как унять переполох, поднятый в граде Кудлаем. А когда община перестала походить на разворошенный муравейник и старейшина выбрал наконец пару мгновений, чтобы заняться покараньем виновника, оказалось, что Кудлая во граде нет. Еще до полудня (причем задолго до полудня!) его с четырьмя приятелями-однолетками видели у причала. Они отвязали челнок и уплыли вниз по течению, причем у всех пятерых были луки и туго набитые колчаны.

Отряжать погоню за недорослыми дурнями было уже поздно — Яромиру оставалось лишь от души попросить Ящера, чтобы он смилостивился да утопил Кудлая и его приятелей прежде, чем те успеют выполнить затеянную ими глупость (а в том, что затеяна именно глупость, Яромир с Мечником не усомнились ни на мгновение).

Ящер не смилостивился — наверное, Яромир плохо просил.

Кудлай и Кудлаевы возвратились к следующему вечеру, и по граду разлетелся слух, что они повстречали на реке рыбаков-мокшан, и… одним словом, воздали. Выместили кровь, пролитую на мысе-когте. Узнав про это, Мечник схватил первую попавшуюся под руку тяжелую вещь и отправился разыскивать натворившего столько бед дурака.

Не нашел — к счастью и для Кудлая, и для себя, потому что за увечье, нанесенное сородичу, обычай велит карать изгнанием без выслушивания оправданий.

Яромир запретил кому бы то ни было отлучаться за пределы градской поляны; увеличил и без того небывалую численность охоронных дозоров; послал упредить о случившемся Белоконя и — скрепя сердце — Звана. Несколько расторопных подростков отправились на поиски охотничьих ватаг, занятых весенним промыслом, — старейшина был уверен, что поиски эти займут не один день и что охотники вернутся слишком поздно, но возможно… возможно…

Больше ничего сделать было нельзя. Оставалось ждать.

51
{"b":"6186","o":1}