ЛитМир - Электронная Библиотека

— Хромой сказал: «Щенок хотел амулет». Щенок — глупый. Сам не придумывает, повторяет услышанное. От других услышанное. Хранитель, э?

Хранитель молчал, бескровные губы его тряслись. Он злобно глянул на Каменные Плечи и отвернулся. Тот продолжал:

— Кто-то сказал Щенку: «Амулет сделает сильным. Совсем такой амулет, как Нож Странного, но из мягкого камня». Хранитель, э? Кто сказал?

Хранитель схватил себя за волосы, закачался из стороны в сторону, замычал, как от боли в зубах, и вдруг взвизгнул:

— Хромой виляет языком! Не было! Три заката не ел, не спал, не делал нужное — делал глупое, для Щенка делал. Хромой — для дрянного Щека! Врет. Или заболел головой, совсем заболел!

Каменные Плечи вопросительно глянул на Хромого. Тот понурился:

— Мой язык не виляет. Было, как сказал. Зачем делал? — он развел руками. — Очень просил Щенок. Плакал. Жалко.

Про Закатный Камень Хромой говорить остерегался. Нож Странного забрали, положили в Святилище. Не хотел отдавать — заставили, сказали: «Надо. Нужен Племени». Вдруг опять скажут такое, заберут, отдадут этому, с костями в волосах? Лучше молчать. Поверят и без Закатного Камня.

А Косматая Грудь смотрел, слушал, помаргивал растерянно. Потом потихоньку стал пятиться от Тамтама — в толпу, где все. Он понял: кончилось. Каменные Плечи не виноват, его не будут убивать, будут слушать. И Косматую Грудь теперь никто не заметит. Жаль. Ему понравилось...

Каменные Плечи тем временем отвернулся от Хранителя и зорко всматривался в толпу. Наконец нетерпеливо рявкнул:

— Не вижу! Где? Щенок — где?

Некоторое время толпа бурлила и горланила вразнобой: искали Щенка. Но здесь, у Святилища, его не было, а бегать искать по Хижинам никому не хотелось. Всем было интересно здесь. А потом из толпы, тяжело дыша, отмахиваясь от свисающих на глаза волос, выдрался Безносый, закричал:

— Нет Щенка! Я ночью следил, видел: Щенок плыл к берегу. Стонал. Потом бежал по берегу. Очень быстро бежал. Держался за голову. Потом — не знаю. Потому, что стал визжать этот, — Безносый ткнул пальцем в сторону Хранителя. — Я подумал: «Немые режут». Побежал туда, где визжит. Больше Щенка не видел...

— Побежал туда, где визжит?! — Каменные Плечи заскрежетал зубами. — Я сказал тебе ночью быть на мостках! Зачем? Чтобы ты бегал подвывать каждому ублюдку, которому среди ночи приспичит визжать?! Нет! Я сказал тебе следить! На мостках! Ночью! А кто где завизжит, я сказал следить другим — не тебе! Зачем ты убегал? Чтоб немые переплыли там, где узко, чтоб забрались на мостки?! Чтоб незамеченными вошли в Хижины убивать спящих?!!

Безносый стремительно юркнул в толпу, спрятался за спинами других, потерялся из глаз. Каменные Плечи сплюнул, досадуя на глупого, прерывисто вздохнул, буркнул угрюмо:

— Хромой виноват, что пропал Нож. Не хотел сделать зло Племени, но сделал. Сделал зло — пусть сделает добро. Пусть поймает Щенка, вернет людям Убийцу Духов.

Люди загалдели было одобрительно, но снова смолкли в недоумении, когда хрипло заорал Хранитель:

— Нет! Хромой вилял языком, говорил то, чего не было! Не верю Хромому! Нельзя пускать одного: убежит! Безносый тоже виноват — пусть идет с Хромым, пусть следит за Хромым!

— Пусть... — равнодушно махнул рукой Каменные Плечи. Ему было одинаково.

Кошка говорила быстро, глотала слова — ей надо было успеть сказать очень многое, пока Хромой выбирал оружие, пока он рылся в шкурах, выискивая свою любимую, которую всегда брал на долгую охоту. А снаружи уже топтался Безносый, задевал стену древком копья, нетерпеливо сопел. И Кошка говорила, говорила, тыкая пальцем в углы Хижины:

— Он вот здесь лез. Подплыл, резал ремни, которыми жерди привязаны. Там резал, и вот там — тоже резал... Потом раздвинул жерди. Полез в Хижину к нам. Ты его ударил. А кто он, который лез убивать? Щенок?

Хромого всегда восхищало это кошкино умение — узнавать. Ее вздернутый нос постоянно шевелился от любопытства, умудряясь везде и всюду вынюхивать для своей хозяйки интересное. И скрыть от нее что-нибудь было невозможно. Вот и сейчас тоже. Ведь Кошка все утро просидела в Хижине, не выходила. Но знает все, что говорили возле Святилища. Знает не хуже Хромого, который там был. Как смогла? Сама не знает — как. Но смогла.

И теперь уверяет, что ночью к ним в хижину лез Щенок. Потому, что Безносый видел: Щенок плыл, а тот, который лез, он ведь упал в воду. И еще потому, что Безносый видел: Щенок держался за голову, стонал. А Хромой ведь бил его в голову — его, который лез...

Хромой никак не мог найти среди всякого хлама Породителя Огня. Злился, бурчал, что Щенок сдох бы от страха, приди ему в голову напасть на него, Хромого; но Кошка не соглашалась: Щенок с Ножом Странного — это совсем другое, чем просто Щенок. Кто мог захотеть, чтоб Хромой молчал о том, что сделал для Щенка? Щенок, кто еще! А лучше прочих молчат мертвые. Они ведь долго молчат — всегда.

А когда Хромой все нашел и потянулся к пологу — выходить, Кошка сказала вдруг:

— Я пойду с тобой.

Хромой остолбенел, смотрел растерянно, как она торопливо наматывает на себя шкуру за шкурой, заталкивает в мешок недовольно сопящую Прорвочку...

— Пошли!.. — Кошка забросила мешок за спину, решительно направилась к выходу. Хромой молча поймал ее за плечи, развернул лицом к ложу, легонько наподдал пониже Прорвочки. Кошка топнула на него, фыркнула задиристо:

— Все равно пойду!

Хромой потеребил нижнюю губу, спросил встревоженно:

— Заболела?

— Нет, — Кошка шмыгнула носом. — Не заболела. Боюсь одна. Тут в Хижине — боюсь. Опять придет убивать — кто защитит?

Хромой совсем запутался. Ведь сама говорила: ночью приходил убивать Щенок. Тогда зачем бояться? Ведь Хромой идет его ловить, поймает еще до заката — это же Щенок, его не поймать трудно. Или Кошка думает, что не Щенок лез ночью сквозь пол? Тогда зачем говорит: Щенок?

Но спрашивать некогда: Безносый ждет. Хромой хмыкнул, энергично поскреб макушку. Кошка ждала. В глазах ее — жалобных, просящих — стояли слезы. Наконец Хромой решил:

— Со мной не пойдешь. Пойдешь в Хижину Однорукой. Будешь там, пока не вернусь.

Он резко повернулся и, отшвырнув полог, выбежал из Хижины.

Место, где Щенок вылез на берег, они нашли быстро, и камыши, изломанные продиравшимся Щенком — тоже. Труднее было отыскать его следы дальше, на равнине, и еще труднее оказалось не потерять их.

Щенок прятал следы. Он старался идти только по невысокой густой траве, петлял, несколько раз брел по руслу мелководных ручьев...

Слепящее поднялось уже высоко, стих утренний ветер, выцветала небесная голубизна, креп, наливался силой душный звенящий зной, а они все шли и шли, и конца не было видно этой погоне. Щенок уходил вслед за Слепящим, и приметы усталости еще не читались в его следах.

А потом следы вывели на болотистую лужайку, которую Щенок не смог или не захотел обходить, и они увидели, наконец, четкий отпечаток его ноги, и что-то странное привиделось в этом отпечатке Хромому.

Он присел на корточки, долго вглядывался, трогал пальцами, а Безносый тяжело сопел, отплевывался у него за спиной. И Хромой понял. Медленно выпрямляясь, оборачиваясь к Безносому, он тихо сказал:

— Здесь шел не Щенок.

Он взглянул на Безносого и увидел его вздернувшееся в размахе тело, волосы, взметнувшиеся над перекошенным искаженным лицом, запекшуюся свежую ранку на лбу... И еще он успел заметить стремительно рушащуюся ему на голову дубину.

Гложет, терзает, рвет. Спину и плечи. И затылок. Кто-то огромный — огромная пасть, сухая, шершавая. Лижет, лижет, обдирает, гложет спину, плечи, затылок... Что это? Перестал? Он ушел, этот, огромный? Нет. Снова все то же. Снова и без конца.

Почему не страшно? Почему не хочется биться, кричать, рваться из этой гложущей пасти, из этого алого мрака, который вокруг, который давит и душит? Почему не хочется стряхнуть с ног то, что впилось, больно ломает щиколотки? Не надо стряхивать: отпустило само. И что-то ударило по пяткам, и сразу утих этот, гложущий спину. Но не ушел, притаился рядом, готов снова схватить...

25
{"b":"6187","o":1}