Содержание  
A
A
1
2
3
...
52
53
54
...
82

Когда он бывал в Айлингтоне, то старался игнорировать нас, меня и Софину. Он засиживался допоздна, беседуя с матерью в столовой, где, склонившись над обеденным столом, они бесконечно просматривали свои «бумаги». Что это были за бумаги, я не знал, хотя верил, что среди них было письменное показание под присягой о невиновности Сайласа, и права Ма на два землевладения – хотя я никогда не видел второго, – со слов Ма, это был «просторный и удобный дом» в Ноттинг-Хилле.

По воскресеньям они, попивая джин из желтых венецианских стаканов, изучали бумаги со столбиками цифр и таинственно шептались, делясь секретами. Что это за секреты, я и по сей день не знаю. Я не могу сказать тебе, знала ли Ма, что Том предал Сайласа, или все было сделано вообще по ее указанию. Что бы ты ни вообразил себе об этой паре, знай: для нее не было ничего невозможного.

Иногда Том уходил от матери рано, расстроенный какой-нибудь их размолвкой, но чаще он задерживался надолго, когда Софина и я уже уходили спать в нашу маленькую комнатушку.

К вечеру мы с Софиной ужасно уставали, и не только потому, что несколько ночей в неделю приходилось пешком пройти половину Лондона – нет, не только из-за этого, – мы еще должны были следить за чистотой и порядком в доме, мыть и чистить его так, как не доводилось, пожалуй, ни одной черной служанке в господском доме.

Верхний этаж не так изнурял нас, как уборка нижнего этажа, который Ма Бриттен весь отдала «своим леди», как она называла пациенток. Комнаты эти были таковы, что в них не разрешалось ни есть, ни спать; если в них кто-то позволил бы себе появиться с куском хлеба, намазанного топленым говяжьим жиром, он подвергся бы самому суровому выговору; они были меблированы и убраны согласно вкусам и пониманиям Ма о том, что такое дамская гостиная.

Мери Бриттен не была образованной и ее высокая, крепко сколоченная фигура была полна той грубой силы, которая скорее под стать уличной торговке, чем медицинской сестре, но она со всей страстностью своей широкой натуры мечтала стать светской дамой, прогуливаться по Сент-Джеймскому парку и получить беспрепятственный доступ на выставки и фестивали в парке Рейнлаг. Поэтому, не колеблясь, она сделала первую комнату нижнего этажа своего рода алтарем, воплощением своих задумок и желаний, и не пожалела денег на дорогие воланы, рюши, кружева, салфеточки, статуэтки смуглых девушек, в чьи протянутые руки можно было вставить зажженные свечи. И вот что странно: я, бывавший в богатых домах гораздо больше, чем она, не стал бы подвергать критике ни ее умение, ни ее вкус.

Софина и я, разумеется, немало времени уделяли обсуждению ее вкусов, ибо в наши обязанности входило убирать эти две комнаты – одну красивую, а другую самую обыкновенную, как мы ее называли.

Красивая комната была нашим кошмаром из-за дубового пола, который надо натирать воском, и тяжелых ковров (которые следует выбивать). Спаси нас Господь, если плинтус не надраен до блеска, если с каминной доски плохо стерты следы чьих-то локтей (значит, пожалели пасты), а на серебряной вазе, которую я украл у фермера в Хеэмптэде, оставлен след от полировальной смеси для серебра.

Простую комнату убрать было легче и в то же время труднее: легче, потому что здесь не было воланов и всяких вязаных салфеток, но труднее, потому что мы здесь могли невзначай увидеть такое количество крови, которое способно напугать любого малолетку, и в тазу, прикрытом марлей, обнаруживали нечто такое, что продолжает преследовать меня до сегодняшнего дня. Между собой мы никогда не говорили об этой комнате и молча опорожняли тазы в сточную канаву в конце сада. Мы мыли эту простую комнату мылом, скребли щетками, стараясь не дышать.

Уход из этой комнаты по лестнице на верхний этаж: был похож: на уход со сцены за кулисы. Здесь, наверху, мы жили своей жизнью и совсем иначе, чем прежде. Здесь был «большой шкаф» – по сути, маленькая комнатушка с окошками, – где Ма молола спорынью и сама, своими руками, готовила пилюли. Это была трудоемкая работа, ибо каждую маленькую пилюлю надо было обкатать руками. Ма уставала и тогда у нее портилось настроение. На этом этаже была небольшая кухня с жаркой черной плитой, от которой у нас была постоянные ожоги. Здесь же рядом была и спальня Ма, в которой в больших коробках, поставленных одна на другую, находились какие-то странные вещи, которые до ареста Сайласа хранились у него на чердаке в Уэппинге.

В небольшой «столовой», служившей Ма также кабинетом, в железном ящике она хранила книги, таинственные сертификаты и ордена, сохранность которых неизменно проверялась.

Нам, Софине и мне, было приказано называть ее Ма, но так, чтобы мы всегда помнили, что мы не ее дети. Когда приходил Том, они как бы объединялись против нас, а когда занимались своими бумагами, то мы с Софиной не участвовали в подсчетах, каким бы ни был наш взнос в семейный бюджет; мы неизменно помнили, что если у нас есть крыша над головой, то этим обязаны капризной щедрости своих благодетелей.

Когда Том появлялся в доме, он никогда прямо и открыто не смотрел на дочь Сайласа. Но я сознавал даже тогда, в какую ярость это его приводило.

Тебе может показаться невероятным, что я, так хорошо знавший Тома, мог оставить мою драгоценную подружку без защиты. Если же это когда-нибудь случалось, то потому, мой дорогой мальчик, что я уже стал зятем Сайласа. Это не значило, что мы с Софиной обвенчались в церкви, хотя мы с ней часто обсуждали это и мечтали о том дне, когда сможем сказать всем об этом и нас за это не подвергнут наказанию.

Любовь. Люблю.

Я люблю девушку,

Она так мила и нежна.

Нам тогда, как я помню, было лет по четырнадцать. Ночью мы лежали под одним одеялом, засыпали в объятиях друг друга и думали, что нам ничего не грозит, во всяком случае нашему искреннему и глубокому, взаимному чувству друг к другу.

Глава 59

Генри, может, тебе довелось слышать глупейшую речь судьи Денмана перед присяжными заседателями о ядовитой крови, текущей в жилах таких бандитов, как я, слышал ли ты, как этот старый флегматик огласил целый список моих судебно-наказуемых проступков, и ты, возможно, мог подумать, что я вор, и только этим занимался с утра до ночи.

У Софины и меня была тяжелая работа, это верно, но скорее работа поденщиков, а не воров. Когда мы скребли полы в доме нашей Ма и полировали перила лестниц, нам казалось, что время остановилось. А сколько прекрасных летних дней мы провели взаперти в комнатах верхнего этажа, где единственным развлечением было лечь на пол и, приложив ухо к стакану, прижатому к половицам, пытаться разгадать маленькие печальные драмы, происходившие в комнате под нашей кухней.

У Сайласа в его тюрьме было больше свободы, чем у нас. Ему нередко разрешали стоять у открытой двери тюрьмы в своем отлично сшитом сером костюме и, попыхивая индийской сигарой, обмениваться мнениями с любым, кто проходил мимо. Софине и мне не позволяли показываться на узкой улочке перед нашим домом. Нам не разрешали даже поиграть на ней в «классики».

Поэтому ничего удивительного не было, что мы скорее с нетерпением ждали наших воровских походов, чем думали об их возможных последствиях. И это была не дурная наследственность в нашей крови и не наше криминальное сознание, а просто естественное человеческое желание каких-то перемен в нашей скучной жизни взаперти. Поэтому мы ждали, когда нас позовут пойти на этот риск, а пока прислушивались к разговорам внизу, ждали стука наковальни из кузницы через дорогу или громкого жужжания мухи, отчаянно бьющейся в зеленое стекло окна.

Звонок у входной двери звенел часто, но это были леди, пришедшие к нашей Ма, к нам они не имели никакого отношения. Если кто-то и вспоминал о нас, то чаще это случалось вечером, после ужина, когда мы скребли кухонные столы.

53
{"b":"62","o":1}