ЛитМир - Электронная Библиотека

— Я всем доволен, боярыня, не поневоле я брал тебя, и ты шла по согласию; чтоб и вперёд так было меж нами, — отвечал, ласково глядя, молодой Стародубский. И в лесу раздавалась весёлая песня Паши; молодые шли дальше, скрываясь за частым лесом. А старый боярин долго спал ещё после ворчанья на боярыню Савёлову.

Вечером, когда старый боярин всё раньше и раньше уходил на покой в свою опочивальню, молодые успевали иногда посетить боярина-деда Лариона Сергеевича, с которым Никита Петрович не мирился после свадьбы сына и не желал видеться, наказывая его своею немилостью.

Но случались у Никиты Петровича минуты бурного гнева. По старости он всё менее мог сдерживать свою раздражительность и запускал книгой и тарелкой и чем попало в лицо противоречивших ему. Случалось ему ушибить приказчика, прислужника и старого Дорофея, что всегда огорчало молодого Стародубского. Но не шутя призадумался он, когда старик отец запустил книгу в лоб его боярыне Паше. Случилось это, когда Никита Петрович, по обычаю своему, толковал Паше, сидя вечером в тереме, что жену надо держать в строгости, учить её плёткой и что премудрость эту может она сама прочесть в книге «Домострой».

— Зачем мне читать эту книгу, когда в ней учат не по Евангелию и не так, как при венчанье говорит поп наш, — вздумала возразить ему боярыня Паша.

Старик вне себя швырнул в неё лежавшей на столе книгой: не вынес он, чтобы молодая невестка считала себя умней тестя. Удар, нанесённый книгой, был не силён, но оставшееся от него синее пятно дня два завязывали платком, прикладывая целительные мази из аптечки Ирины Полуектовны.

— Не перечь ты ему, моя голубушка-боярыня, — говорил Паше огорчённый боярин Алексей. — Вишь, его старость осилила, неразумен стал.

— Ты в вину не ставь мне того, — извинялась Паша, — не думала я, что осердится он. А вперёд молчать буду ради тебя, боярин, чтобы ты к сердцу не принимал его гнева, — приветно ответила мужу боярыня Паша.

— Лишь бы вы советно жили, а его век не долог, — утешала себя Ирина Полуектовна, утирая ширинкой слёзы, всегда легко у ней являвшиеся.

Век его был действительно не долог, как угадывала Ирина Полуектовна: старый боярин Никита Петрович наворчался однажды вволю, до устали, потом заснул и не проснулся, — заснул навек! Случай этот давно предвидели, и семью он не напугал неожиданностью.

Молодые Стародубские, как следовало, почтительно поплакали, помолились; Ирина Полуектовна просила Господа о прощении грехов боярину, и после пышных похорон все переехали на время в усадьбу Лариона Сергеевича. Тут отдохнули после печального зрелища похоронного обряда и зажили было мирной, согласной жизнью; но широк и тревожен был мир вокруг них на Руси, и дальняя буря скоро потрясла и их светлый уголок.

Сначала дошли вести о кончине царя Фёдора, казалось окрепшего здоровьем и вступившего во второй брак после потери первой жены своей. Но болезнь, остановившаяся на время, развилась снова и унесла болезненного юного царя. Слышно было по городам, что выбор на царство братьев покойного царя, Иоанна, старшего, и Петра, ещё отрока, не обошёлся без волнений в стрелецких слободах. Прошло несколько времени, и эти слухи сменились другими, более страшными.

Примчались в Кострому и бурные слухи о московской смуте и стрелецком бунте в мае 1682 года. Молодой Стародубский поспешил в город к воеводе узнать, что случилось, и поражён был тяжкими вестями, полученными от прибывшего из Москвы гонца. Служилые и ратные люди, отпущенные на время, спешили ехать в Москву, чувствуя на себе долг спешить на помощь царствующему государю. Алексей Стародубский вернулся домой лишь для того, чтобы собраться в путь и проститься с молодой боярыней и остальной семьёй.

— Немедля ехать надо, — говорил он на вопросы испуганных боярынь, — и хотя бы не звали нас, я всё же поскакал бы сломя голову.

— Дело ясное! — восклицал Ларион Сергеевич. — Ратному человеку не сидеть с боярынями во время смут… хотя и горько расставаться нам с тобою, боярин.

— От долга не отступаются. Крестное целование исполнять должно и против врагов государевых стоять, помня Господа, — высказал Алексей с твёрдой верой.

«Вот, — думал он, собирая свои ратные принадлежности и пока седлали коня его, — вот как разгорелось, что тогда в Стрелецкой слободе таилось. И знали о том многие, не залили искорки, — а теперь пламя вспыхнуло; а что погибло, того не вернуть!»

И в памяти его вспоминались имена знакомых и дорогих ему бояр: Матвеева, Ромодановского, Нарышкиных и других, погибших первыми.

— Первым делом теперь от стрельцов отделиться, отойти…

— Да кому же служить думаешь?.. — тревожно спрашивал боярин Савёлов.

— Кому присягал, кого патриарх и народ выбрали: Петру и брату его Иоанну. А что из терема себя выше поставить силится, то наплывное и народу ненужное!

— Ну, да хранит тебя Господь, — сказал, обнимая боярина Алексея, Ларион Сергеевич.

Алексею предстояло ещё прощанье с тёщей и молодой боярыней, и последнее пришлось всего трудней: видеть, как молодая боярыня сперва с плачем бросилась на грудь к нему, обвив шею его своими белыми и тонкими ручками, а потом свалилась на руки Ирины Полуектовны, закрыв, словно навек, свои ясные очи. Но, обняв молодую жену, Алексей силой оторвался от неё, сложил её на руки матушке и бросился вон из хором, не оглядываясь.

Вскочив на коня, он спросил конюха Ефрема, сидевшего на другом коне:

— Ты со мной? Далеко ли?..

— По смерть мою не оставлю, — ответил он с особенной важностью в голосе.

— Не приказал ли кто?.. — спросил боярин, вероятно намекая на заботливость боярынь.

— И без приказания бы волей с тобой ушёл, — отвечал Ефрем твёрдо, только сначала позамявшись; и он выехал со двора за боярином.

Так расстались молодые Стародубские; то была тяжёлая и многолетняя разлука; прибыв в Москву, боярин Алексей Стародубский прожил в ней до 1689 года, примкнув к боярам и знати, преданной Петру.

А боярыни оставались у деда в его вотчине одни и тосковали, хотя жили на всей воле под защитой деда и матушки; появилась в доме теперь и монахиня, сестра Серафима, бывшая боярышня Степанида; не боялась она появиться в миру собирать на храмы Божии и оставалась гостить у сестры, утешая её чтением Святого Писания.

В эти годы, по совету сестры Серафимы, боярыня Стародубская не раз отправлялась с ней и с матушкой на поклонение древним храмам московским и хотя на короткое время виделась боярыня Паша с боярином своим Алексеем, но Стародубский спешил всегда проводить своих боярынь обратно из Москвы в вотчину свою, говоря, что все они, бояре, живут здесь, в Москве, между огнём и полымем.

Только по окончании распри между Петром, уже семнадцатилетним юношей, и старшей сестрой его царевной Софией, назвавшейся соправительницей братьев Петра и Иоанна, только по окончании этой многолетней распри не боялся боярин Стародубский принять на жительство в Москву свою молодую боярыню; то было уже после 1689 года, когда царевна София была удалена в монастырь, а главные заправители её партии или были казнены, или сосланы в Пустозерск и на Каму; стрелецкие бунты были усмирены Петром и преданным ему войском и боярами; в Москве наступило более мирное время; царствование и преобразование юного императора Петра I, вводимые им новые обычаи не смущали бояр Стародубских, как и многих других, уже понимавших, что есть новое и лучшее и за рубежами земли Русской, ещё мало просветившейся учением.

Не знаем, дожил ли до старости Алексей Стародубский, жизнь которого всегда подвергалась опасностям войны и походов; но боярыня Паша дожила до того времени, когда все русские боярыни перестали прятаться по теремам; и в старости уже она вместе с другими появлялась у знакомых бояр на ассамблеях со своею шестнадцатилетней дочкой, боярышней Ириной Стародубской.

Волею императрицы - KoncGosRusVel.png

На заре

43
{"b":"625100","o":1}