ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Дик с опаской посмотрел на морлока — но у морлока возражений, похоже, не было. Тогда юноша взял лицо девушки в ладони и осторожно поцеловал ее в губы.

— Все, — сказал он тихо. — Теперь мы уже не потеряем друг друга.

— Уходи, — приказала Бет морлоку. Тот шагнул назад и дверь за ним снова закрылась.

— Теперь мы должны ратифицировать брак, — сказал Дик напряженно и глухо.

— Это как?

— Поцелуй меня.

Они снова поцеловались, и Дик осторожно стащил с нее шелковый шарфик, чтобы увидеть то, что теперь принадлежало ему по праву.

— Эй, нас же слышат? — спросила Бет.

— Мы будем очень тихо.

— А если видят?

— Да ну их, кто они такие, — сказал Дик. Он был убежден, что за ними наблюдают, и скоро прибегут, оторвут от него Бет, и утащат ее. Может быть, уже бегут, — поэтому он снова обнял Бет крепко-крепко, и целовал ее плечи, шею и лицо. Они были теперь совсем одни в чужом, равнодушном и враждебном мире — и эта чуждость, эта враждебность сближала их так, как не могло бы сблизить ничто другое. Ему хотелось бы соединиться с ней, прорасти в нее так, чтобы их уже не могли разорвать, разлучить и отдать его могиле, а ее — какому-то типу в золоченой маске. Чем больнее он ощущал невозможность этого, тем больше и острей было его желание. Оно было не просто законно — оно было истинно, а все вокруг ложно. Именно они двое таинственным образом сейчас восстанавливали покосившееся время и спрямляли искривленное пространство. Дику больше не хотелось бросить свое тело как грязную тряпку: оно словно очистилось в объятиях Бет. Он сразу понял иронию того, кто написал у девушки на груди предупреждение ему: было важно не только послание, но и «обрамление»: надпись обещала смерть, а обнаженные груди, кругленькие, как полные луны — жизнь. Выбрав одно, надо было отвергнуть другое. Он понял этот расчет — и понял, что никто за ними сейчас не прибежит и не разорвет их объятий. Он уложит Бет на лежанку и сделает с ней то, что муж делает с женой; подарит то, что она когда-то так смешно хотела украсть. Автор письма остался в дураках. Они хотят жертвы? — черт с ними. Он и в самом деле принесет жертву, но не им, а Тому, Кому он сам захочет, и жертва эта будет драгоценной. Он должен умереть не потому, что больше не желает жить. Он умрет потому, что должен свидетельствовать: правда важнее жизни, и чем больше жизнь, чем выше ее ценность — тем выше и ценность правды.

Их тела были тайнами, и эти тайны надлежало открыть. Сейчас Дик мог бы объяснить то, что он смутно чувствовал тогда, отказывая ей: сладость источника — в том, что он запечатан до времени, смысл свободы — в том, чтобы добровольно кому-то принадлежать, потому что тайна, которую не узнает никто — так же перестает быть тайной, как и то, что узнают все. Загадка пола в том, чтобы открываться навстречу противоположности; из двух сходств не сложится единства — оно слагается из двух инаковостей, и юный мужчина сейчас был счастлив тем, насколько иной является юная женщина, какая она округлая там, где он — угловатый или плоский. Теперь он по-своему перефразировал псалом: славлю Тебя, Господи, за то, что она так дивно устроена!

Ее страх придавал ему смелости: сейчас нужно быть мужественным за двоих. Лаская, он больше успокаивал ее, чем возбуждал, ибо чувствовал — этот вызов она одна не потянет. Он знал, что Бет не поняла, чего хотел пославший ее, она думала, что сейчас они нарушают приказ и бросают вызов Вавилону — и это вправду было так, но не потому, почему думала она. Мятежом был не секс, а брак. Ей все еще казалось, что он, познав ее, передумает. Значит, последний отказ причинит ей еще больше страдания, и поэтому сейчас следовало быть как можно нежнее.

— Мне… раздеться? — шепотом спросила Бет.

— Нет, лежанка холодная, — так же тихо ответил он, поднимая свои скованные руки, чтобы она могла высвободиться. — Ты просто ложись.

Платье на ней было длинным и синим, с зеленым отливом, как морская волна. Корсаж облегал талию и живот, клином сходя к лобку, а от бедер юбка расходилась широко и при каждом движении летела за Бет. Сандалии на невысоком каблучке были дорогими, из кожи какой-то белой рептилии, и ремешки охватывали голени до середины. Дик открыл ее бедра и увидел, что они и в самом деле «как ожерелье, дело рук искусного художника».

— Бет, а как выглядят виноградные гроздья? — спросил он.

— Зачем тебе?

— Да так просто… — прошептал он, и лег на нее всем своим обреченным телом.

Он изо всех сил старался не причинить ей боли — и, конечно же, причинил, испугался, сдал было назад — но тут она, закусив губы, подалась перед, на него, нанизалась живым на живое — и он сначала замер, застыл, пойманный врасплох, а потом включился в ритм, поймал его. На мгновение возник и тут же рассыпался прахом призрак Моро. Это было совсем-совсем другое.

Это был самый лучший полет.

— Зажми мне рот и нос, — успел попросить он, чувствуя близость прорыва — и крик погас в ее ладошке, но слезы прожгли себе дорогу, как плазма сквозь полудоспех. Он плакал от радости, что успел полюбить, был вознагражден любовью — и от горя, что любовь обречена.

— Я буду ждать тебя, — прошептал он в ухо Бет. — Я буду всегда любить тебя.

Теперь Бет вытерла ему слезы.

Приподнявшись на руках и поглядев в ее глаза, Дик увидел, что они полны какой-то нездешней печали и мудрости. Она смогла наконец понять и принять его выбор. Кажется. Похоже на то. Именно сейчас, когда они стали одним, он должен был просить ее о том, о чем собирался. Потому что она стала частью его, и это было бы и его действие тоже…

— Бет… ты умеешь обращаться с ансиблем?

— Нет.

— И не знаешь, где хотя бы один ансибль-передатчик?

— Нет.

— Ладно, это неважно. Если тебя будут готовить на пилота — тебя обязательно научат. А координаты Картаго ты помнишь?

— Да, — прошептала Бет.

— Координаты Эрин узнаешь в любом навигационном справочнике. Но лучше не на Эрин, а на Тринити, генералу Синдэна.

— Дик, ты с ума сошел? Да если я сделаю такую вещь — меня убьют. Я боюсь…

— Я твой муж. Я запрещаю тебе бояться… Ты это сделаешь?

— Да, — пообещала она, и Дик припечатал это обещание поцелуем.

Они встали с железной лежанки, привели одежду в порядок и снова легли, обмениваясь легкими, неторопливыми и печальными ласками.

— Ты все равно сделаешь по-своему, да? — уже без слез спросила Бет.

Вместо ответа Дик спросил:

— Какой сегодня день?

— Праздник Великой Волны. Сороковой день Весны Акхат.

— А по имперскому?

— Восьмое мая.

— Значит, мы здесь всего двадцать пять дней. Я думал, месяца два. Совсем потерял счет.

— Я убью Моро, — Бет сжала кулачок. — Обязательно когда-нибудь убью.

— Лучше не надо, — шепотом сказал Дик. — Не теряй на него времени.

Дику было все труднее поддерживать разговор — усталость нисходила на него как ночь. Он перевернулся на спину и сцепил руки на затылке, а Бет положила голову на его плечо.

— Бет, это ничего, если я усну?

— Конечно…

— Я не хочу прощаться. Я усну — а ты уходи потихоньку…

— Хорошо…

— Бет…

— Да?

— Завтра… не ходи смотреть… Если будет можно. Обещаешь?

— Обещаю.

— И молись за меня, хорошо?

— Хорошо… — по голосу Дик понял, что это слово далось ей с трудом. Он уже уплывал, он уже погружался в сумрак — и попробовал объяснить:

— У меня никого нет, кроме Бога и тебя…

Она не ответила — а может, он уже уснул и не услышал ответа.

* * *

Бет сама нашла дорогу к кабинету Ли, и только когда она коснулась двери, до ее дошло, что она натворила: ушла от Дика, не добившись его согласия!

Это было просто какое-то колдовство. Она должна была остаться там, вцепиться в него руками и ногами, и, когда за ним придут — не отпускать, делать что угодно, грозить самоубийством, каким-нибудь немыслимым скандалом, диверсией! Но он попросил — и она ушла… Когда он обнимал и целовал ее, когда он врастал в нее и плакал у нее на груди — он что-то такое сделал с ней, отчего она не смогла не подчиниться.

158
{"b":"6292","o":1}