ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Значит, так и сказал — «ратифицировать брак»?

Девочка кивнула.

— Молодец. Ай да монашек. Я его еще сильнее зауважал.

Он снова посмотрел на племянницу и опять засмеялся — резко и довольно зло.

— Чего ты ожидала, дурашка — что я изобью тебя, наору? Эльза, ты невыносимо похожа на нее… Только… рисунок носа и бровей у нее был другой… У нее — как арочное готическое окно с колонной… А у тебя — отцовский, как лезвие и эфес клеймора… — Рихард провел большим пальцем по переносице девочки, а потом очертил брови. — И как бы я поднял на тебя руку? У вас было немного времени, чтобы отрезать себе последний ломтик жизни, вы им воспользовались… Это уже не имеет значения. Он мертв, ты выйдешь за Керета. Я надеюсь, ты не беременна?

Она качнула головой и спросила:

— Это, наверное, тоже не имеет значения?

— Не имеет… Аборт, операция на гимене, если надо, блокада памяти — Эльза, этот брак состоится, что бы ты себе ни решила! И об этом разговоре ты будешь молчать. Хорошо, что ты сказала мне — но я последний, кто от тебя услышал, что ты молодая вдова. Тебе ясно?

Она промолчала, и Рихард, перегнувшись через стол, поддел ее пальцем под подбородок, снова спросил:

— Тебе ясно?

— Да, — просипела она сквозь слезы. Она сегодня очень много плакала…

И еще одно, отметил Рихард про себя: Ли. Сегодня же, сейчас же переговорить с Ли. Невозможно, чтобы старая чертовка не знала. Но она ничем не помешала, а главное — смолчала. Почему? Полагала, что сможет манипулировать девочкой, шантажируя ее? Проклятье, всем синоби можно доверять только наполовину… Кроме Лесана.

Или, начиная с сегодняшнего вечера, и Лесан присоединяется к большинству? Он изо всех сил пытался делать вид, что мальчик — не более чем временное увлечение, и людей, плохо его знающих, может, даже обманывал. Неужели он станет врагом? Как горько было бы после смерти Лорел потерять еще и его… И остается эта женщина — приемная мать Эльзы…

— Послушай, — сказал он. — Хочешь полететь со мной?

— Куда? — от неожиданности она чуть не подавилась.

— Я устал от планеты, — сказал Шнайдер. — Торговый караван летит к Элении, я хочу сам повести конвой. Полетишь?

— Было бы здорово… — чуть-чуть подумав, сказала девочка.

— Это будет моим подарком ко дню рождения, — улыбнулся Шнайдер.

— Но он уже прошел, — удивилась Эльза. Рихард сообразил, днем своего рождения она считает день, когда приемная мать забрала ее из приюта.

— Твой настоящий день рождения. Первого июня по стандартному земному.

— Шикарный подарок. Спасибо, дядя. Мне тебя поцеловать?

— Э, племянница, да вы изволили уже совсем набраться, — Рихард осторожно отнял у нее пустой бокал. — Идите-ка вы спать…

Он предоставил горничной укладывать хозяйку, а сам спустился в свой кабинет и приказал дежурному адъютанту вызвать к нему Аэшу Ли.

— Где бы она ни была. Сейчас. Немедленно.

Главу синоби нашли в Храме Всех Ушедших — там была почти официальная штаб-квартира этого странного клана. Судя по откровенно заспанному виду (можно даже сказать — демонстративно заспанному), Аэша Ли была крайне недовольна вызовом.

— Стоит ли интимная жизнь вашей племянницы того, чтобы вытаскивать старушку из постели? — проворчала она.

Шнайдер побарабанил пальцами по столу. Ведьма сделала ход первой.

— Ваше молчание по этому поводу, сеу Ли — безусловно, стоит. Что вы сделали с записью?

— Уничтожила. Вы же не думаете, что я способна сохранить такое свидетельство против вашей племянницы. Брак с Солнцем был бы расстроен, подумать только…

— Я знаю, что многие хотели бы расстроить этот брак, — Шнайдер саркастически улыбнулся. — И знаю, что кое у кого хватило бы денег, чтобы подкупить даже главу синоби.

— Да, но вам немедля стало бы известно, от кого просочилась информация — и у синоби скоро появился бы новый глава… Зачем мне это?

— Тогда почему вы молчали?

— Хотелось узнать, насколько искренна с вами ваша племянница.

— Узнали?

Аэша Ли часто, по-стариковски закивала, потом смачно зевнула (самому Шнайдеру тут же пришлось подавить мощнейший позыв к зевку) и потянулась, потом так же по-стариковски суетливо заизвинялась.

— Хватит, — оборвал он ее. — Я не верю, что вы уничтожили запись. Где она?

Аэша Ли развела руками.

— Я действительно ее уничтожила. Согласитесь, я нахожусь в таком несчастном положении, что никак не могу подтвердить свою правоту — ведь нельзя предъявить то, чего больше нет. Вот, до чего доводит бескорыстие, мой тайсёгун. Прикажите допросить старушку под шлемом, чтобы она могла оправдаться пред вами!

Шнайдер оскалился.

— Вы защищены от допроса под шлемом. Синоби вашего ранга не может не быть защищен. И от «наркотиков правды» тоже.

Аэша Ли снова закивала, улыбаясь слегка виновато.

— Да, мой тайсёгун. Если надеть на меня активный шлем — я умру. И от наркотика правды — тоже. Вы ведь не прикажете пытать женщину, которая вам в матери годится?

— Никогда в жизни, — заверил Шнайдер.

«Тем более что на этот случай тоже, скорее всего, что-то заготовлено», — подумал он. Большинство синоби обзаводилось неудаляемыми имплантантами, которые при активации (как правило — последовательностью ключевых слов) убивали мозг.

— Но если я узнаю, что запись все-таки жива… Что кто-нибудь, кроме нас троих, в курсе… Вы поняли меня, сеу Ли?

— Да как же не понять, — женщина снова зевнула. — А кстати, что вы собираетесь делать с родными Эльзы?

— Это мое дело, — отрезал Шнайдер.

— Если тайсёгун хочет послушать совета старухи, то он таков: вычистите им память и верните их домой. Даром.

— Благодарю за совет, — улыбнулся Шнайдер. — Все-таки почему вы позволили ей… это?

— Ах, господин мой, и сама не знаю, — пожала плечами Ли. — Цветущая вишня — любовь к обреченному, весенний ветер[48]

* * *

Бет проснулась за полдень со страшным похмельем.

В день суда ее благоразумно засунули во дворец Государыни Иннаны — скорбеть вместе с высочайшими дамами. Бет нашла государыню Иннану ослепительной дурой еще в свой первый к ней визит. Поначалу впечатление, которое производила эта женщина, было просто сокрушительным — округлое лицо с правильными чертами в обрамлении серебристых волос само по себе было произведением искусства, а когда к этому добавлялись плавность движений и чарующий голос, оставалось только падать в обморок. Но едва первое наваждение проходило, оказывалось, что чарующий голос произносит только заученные расхожие фразы, а лицо богини редко меняет выражение — может, из страха перед морщинами. Не изменилось оно и в день похорон Лорел. Государыня Иннана сидела в зале, задрапированной белым, и чуть нараспев читала какой-то длинный стих, которого Бет не понимала. Церемониал запрещал пользование сантором, и Бет не могла включить автопереводчик. Потом составлялся погребальный свиток для Лорел — на длинном куске белого шелка каждая из женщин по очереди писала короткое стихотворение из двух строк. За Бет написал, протянув из-за ее спины руку, Огата — сама она не знала ни языка, на котором составлялись стихи, ни той вязи, которой они записывались. Потом была церемония траурной стрижки — с поклонами, приседаниями и прочими ужимками внесли маленький серпообразный нож, которым государыне отрезали длинную прядь (голова красавицы пострадала не больше, чем водопад от потери одной струйки воды). Эту прядь государыня заплела в венок, и передала через служанку серпик и недоплетенный венок дальше, леди Альберте, а потом — ей, Бет, и другим дамам. Этот венок должен был упокоиться среди звезд вместе с Лорел.

Бет не приходилось особенно напрягаться, изображая скорбь — она из-за Дика была один сплошной нерв. Где-то там шел суд, где-то там мужчины в траурной процессии сопровождали тело Лорел в глайдер-порт, а сердце Бет то и дело горестно постанывало и не знало, как ему повернуться, чтобы не болеть. Всхлипы она сдерживала — тут все горевали без слез и соплей — но дрожь в руках унять не могла, и в результате отмахнула себе здоровый клок волос над лбом, вместо того чтобы отрезать аккуратненькую прядку там, где можно будет замаскировать потерю. Заплести свою часть венка она тоже не смогла, руки тряслись. Это сделал Огата.

вернуться

48

На самом деле это хайку звучит так: «Ах, весь мир — для цветов. Сочувствие к хогану (хоган-биики), весенний ветер». Хоган — звание, в котором находился полководец Минамото-но Ёсицунэ, убитый по приказу брата, сёгуна Ёритомо и ставший для нихонцев на века вперед символом правоты, отваги и преданности. Отсюда пошло выражение «хоган-биики», которое в тексте переведено как «любовь к обреченному».

172
{"b":"6292","o":1}