ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Соломонов суд майора встретил всеобщее одобрение.

— Советское оружие — самое лучшее оружие в мире! Не дрейфь, Васюк! Советское — значит отличное! Пятилетке качества — рабочую гарантию…

Глеб осмотрел витрины. Конечно, это все отдавало мародерством, но с другой стороны, майор был прав — все равно все разворуют прапорщики из снабжения. Поискав на витринах, он нашел «Смит-Вессон». Оружие, с детства знакомое по книжкам, выглядело впечатляюще, словно специально для него, Глеба, здесь было положено. Видимо, какой-то подарочный вариант — с хорошо отполированной рукоятью из сандалового дерева, с серебряной инкрустацией. Асмоловский понял, что не расстанется с этим револьвером ни за что. Пошарив на другой полке, нашел коробку соответствующих патронов, забил семь их в барабан и направился в тир. Двумя выстрелами он попал в «молочко», третий, уже пристрелявшись, уложил в «восьмерку», и намеревался четвертую пулю послать в «яблочко», когда кто-то похлопал его по плечу.

— Ну что, товарищ ковбой? — справа от него скалился капитан Деев. — Выбрал себе игрушечку? В тире по мишеням сажать всякий может. Пошли на улицу, постреляем хотя бы с пятидесяти метров.

— Ты спятил? — спросил Глеб. — На улице стрелять?

— Да тут, на заднем дворе, и нет никого… Все наши пошли. Ты что, здесь будешь торчать?

— Буду. Не говори мне под руку.

— Ну и хрен с тобой. Сиди тут, рак-отшельник.

Глеб сделал еще один выстрел и опять попал в «молочко». Тогда он разозлился и вообразил на том месте, где краснел кружок «яблочка», физиономию Деева.

Капитана Деева он не любил. Он вообще мало к кому из сослуживцев испытывал приязнь — на интеллигента, погруженного в армейскую среду, действует выталкивающая сила, какая и не снилась Архимеду. Виталий Деев был воплощением этой армейской Среды. Есть такая работа — Родину защищать. Для кого работа, а для кого и призвание. Похоже, Дей на полном серьезе считал, что его предназначение — делать из юношей настоящих мужчин путем выколачивания из них всего человеческого и вбивания всего армейского.

Асмоловский разозлился, вообразил на месте «яблочка» физиономию коллеги-ротного и положил все оставшиеся пули в пределах восьмерки.

На душе было все так же мутновато. Глеб сорвал с себя наушники и вышел в разгромленный торговый зал. Суки, грабите — грабьте, так не бейте же стекла!

С внутреннего двора доносились хлопки выстрелов, и он все-таки пошел туда.

Товарищи офицеры стреляли по голубю, чистившему перышки на верхушке трубы, торчавшей с соседнего двора. Спокойствие голубя, не соотносившего странные хлопки со своей персоной, говорило о качестве стрельбы красноречивей всяких слов. Когда все, кто был во дворе, расстреляли патроны, Деев обернулся к майору.

— Ну что, Сан Иваныч? Моя взяла?

— Подожди, — сказал майор. — Мы как спорили? Что все не попадут, а ты попадешь. Давай, выполняй. Не сможешь — боевая ничья.

— Я не смогу? — усмехнулся Деев. — Я из «Макара» эту пташку завалю, как обещал!

Он поднял пистолет, прицелился. Глеб посмотрел на обреченную глупую птицу, на хищный прищур Виталия, и ощутил почти непреодолимое искушение что есть силы врезать по этому прищуру. И непреодолимое отвращение к себе — знал, что не врежет.

Бичом ударил выстрел. Голубь вскинулся, завалился на спину и, планируя, как кленовое семечко, медленно упал в соседний двор.

— Класс! — выдохнул кто-то. Благоговейная тишина не была больше нарушена ничем. Деев, самодовольно улыбаясь, отсалютовал Говорову пистолетом.

— Ты промазал, — внезпано сказал Глеб.

— Что? — не понял Деев.

— Ты промазал.

— А чего голубь свалился? — удивился наивный Васюк.

— У него шок.

Смех, который рассыпался вслед его словам, обескураженная физия Деева — все это немного его утешило. Немного.

* * *

Ретрансляционный центр на горе Роман-Кош, тот же день, 1330 — 1345

— Мы не можем брать пленных, Гия…

— О, черт! — простонал сквозь зубы Козырев… — Ой, да что ж ты делаешь!

Хикс делал то, что был должен делать: срезал с него брюки, чтобы как следует наложить повязку на рану, которую Верещагин по причине спешки просто прижал перевязочным пакетом. Голая спина штабс-капитана блестела от пота, как и побелевший лоб Володьки. Анальгетик, видимо, еще не подействовал, ничего не попишешь — кровь нужно остановить, каких бы мучений это Володьке ни стоило. А кровь течет, как будто губку выжимают, и перевязочный пакет уже пропитался насквозь, и руки Хикса в ней по самые запястья…

Здесь все делали то, что должны были делать. Один Георгий не знал, что ему делать со взятым в плен спецназовцем.

Вслед за Артемом он вошел в здание административного корпуса.

— Помоги мне притащить это кресло в генераторную, — сказал ему Верещагин.

— Ты что… — не понял Георгий, — Ты собираешься положить Володьку ТАМ?

— Есть другие предложения?

— Здесь! В комнате отдыха! В любом из кабинетов!

— И как ты объяснишь советским, почему он ранен? С кем, по-твоему, мы перестреливались?

— Ты что, хочешь сказать, здесь еще кто-то будет?

— Может быть, и нет. А может быть, да.

— Из-за твоего «может быть» Козырев должен провести оставшийся день в одной каморке с трупами?

— Гия, мне это решение нравится не больше, чем тебе. Но другого выхода у нас нет.

— Спрячь его в аппаратной, если тебе так хочется его спрятать.

— Тратим время, — Верещагин снял с кресла матрас, оставив голый никелированный каркас.

— Почему? — Крикнул Георгий. — Чтобы не нервировать твоего осваговца?

— Нет, — Верещагин обернулся. — Но если советские здесь появятся, офицеры захотят получить доступ в аппаратную. И я дам этот доступ. И хватит трепаться, в конце концов!

Берлиани выругался по-грузински и подхватил никелированный мебельный скелет. В коридоре он встретил Сидорука, разматывающего пожарную «кишку». Нужно отовсюду смыть следы крови. Чтобы никто не узнал про маленькую комнатку в замке Синей Бороды. Пятнадцать трупов и один раненый. Пятнадцать человек на сундук мертвеца…

Пригнувшись, он вошел в дверь генераторной, бухнул железку в угол. Рядом Артем разложил матрас. Удобное ложе для Володьки. На трупы, в конце концов, можно не обращать внимания. Володьке, прямо скажем, будет не до них…

Он уже не стонал, притих. То ли вошел в ступор от боли, то ли подействовал морфин, который вколол Верещагин.

Вколол не раньше, чем разделся. Правда, разделся он довольно быстро. Не запачкать одежду кровью чертовски важно, потому что в ближайшее время действительно Бог знает, кто на них может свалиться, и все следы нужно как можно быстрее уничтожить — но КЕМ ДОЛЖЕН БЫТЬ ЧЕЛОВЕК, который способен помнить об этом, видя, как от боли корчится его товарищ?

О, нет, он очень умело ввел морфин, у него была легкая рука, и в его глазах темнела отраженная боль, но Георгий знал: кто бы из них ни упал раненый, Арт действовал бы точно так же: он все равно сначала вспомнил бы о том, что следы необходимо уничтожить, а концы — спрятать в воду…

— Нести его? — спросил Хикс. Томилин стоял на подхвате…

— Погодите, — сказал Верещагин. — Мы ничего не забыли?

Забыли, подумал Георгий. Ничего, сейчас он вспомнит…

— Твой пленный, Гия. Где он?

— Здесь, — Князь кивнул на дверь в генераторную.

Спецназовец был связан и еще не пришел в себя — Берлиани очень крепко гвазданул его по голове…

— Это хорошо, — сказал Арт. — Хорошо, что он здесь…

— Ты что, — Берлиани сглотнул, — И впрямь собираешься…

— Мы не можем брать пленных, Князь.

«Лучше бы я его убил, — подумал Берлиани. — Лучше я сам, в бою, чем Арт — вот так, сейчас, полуобморочного, как барана…»

— Ты не можешь так поступить, — прошептал Георгий.

Артем снял свой «Стечкин» с предохранителя. Поднял голову, посмотрел на Берлиани. Показал на распростертое у стены тело Даничева.

— Могу.

30
{"b":"6293","o":1}