ЛитМир - Электронная Библиотека
ЛитМир: бестселлеры месяца
Роковое свидание
Пророчество Паладина. Негодяйка
111 новых советов по PR + 7 заданий для самостоятельных экспериментов
Струны волшебства. Книга первая. Страшные сказки закрытого королевства
Взлеты и падения государств. Силы перемен в посткризисном мире
Три товарища
Миры Артёма Каменистого. S-T-I-K-S. Чёрный рейдер
Силиконовая надежда
Страна Лавкрафта
A
A

Военный почему-то усмехнулся. Маштаков же спросил Зазыбу:

– А Чубарь где?

– Не знаю, – пожал плечами Зазыба и тут же добавил: – Говорили в деревне, будто подался в сторону Белой Глины, может, к вам, в Крутогорье?

Маштаков насупился– Зазыба ответом своим явно расстроил его. Но продолжал он спокойно:

– Ну, что коров колхозных не оставили в деревне, об этом я знаю. Зерна, очевидно, тоже не осталось? – Маштаков посмотрел на Зазыбу. – А как с новым хлебом?

– Не знаю, – ответил Зазыба, – он ведь и поле еще весь, в колосках. – И перевел взгляд на ослепительно блестевшие сапоги молчаливого военного, которые тот поставил на подножку стола.

– В Бабиновичах уже немцы, – сказал Маштаков. – В Крутогорье тоже…

– Со вчерашнего дня, – добавил военный.

– Весь день Крутогорье держали, да сдали вот…

– А Чубарь пошел туда! – насторожился Зазыба.

– Вашего Чубаря не поймешь, – сказал недовольно Маштаков. – Когда его вызывали по важному делу, он по довоенной привычке где-то прятался, а теперь… – Секретарь райкома постоял немного в задумчивости, потом кивнул головой, указывая на карту: – Словом, район наш уже занят противником!

В разговор снова вступил военный:

– Свободным остается пока один сектор, вот этот. – Он ткнул средним пальцем левой руки в небольшой красный кружок – Крутогорье, от которого отходили под углом почти в сорок пять градусов две толстые линии, проведенные синим карандашом. – Как видите, Веремейки ваши попадают в этот сектор.

– Мы это для ясности тебе говорим, чтобы знал, – поспешил добавить Маштаков. – Считай сам, если не сегодня, то завтра фашисты и в Веремейках будут. От Бабиновичей до вас недалеко. Тем более что наших войск на Беседи уже нет.

Зазыба слушал, ощущая, как кожа лица делается неподвижной и совсем не чувствительной, будто от нее отливала кровь.

А Маштаков посмотрел в глаза Зазыбе и спросил:

– Ты вот что мне скажи, Денис Евменович, ты как, к Советской власти не переменился?

Зазыба тоже посмотрел в глаза секретарю райкома, но вопроса явно не понимал.

– Ты непременно должен сказать, – настаивал Маштаков. —Ведь я не просто так спрашиваю…

Зазыба подумал, что ответа ждал не столько Маштаков, сколько военный, и потому сказал без обиды, с сознанием всей важности своих слов:

– Нет, не переменился.

– Другого я от тебя и не думал услышать, – улыбнулся Маштаков. – Ты прости, но разговор пойдет о более серьезных вещах, чем о простом доверии. Мы вот посоветовались с товарищем майором и решили обратиться к тебе. Человек ты надежный, это я знаю. И у нас к тебе дело.

Маштаков перевел взгляд на военного. Тот кивнул.

– Надо устроить в Бабиновичах одного товарища, – договорил Маштаков.

Военный спросил Зазыбу:

– У вас знакомые в местечке есть?

Зазыба мысленно прикинул, но ответить не успел. Военныйуточнил:

– Ну, такие, чтоб как свои были?

– Есть.

– Вот и хорошо, – с облегчением произнес Маштаков. – Тогда, может, позовем сюда Марылю? – посмотрел он на военного.

Тот сразу же вышел из-за стола и направился к двери. Когда в хате остались Маштаков и Зазыба, секретарь райкома положил на плечи Зазыбе обе руки.

– Тяжело?

– Да и не Легко…

– Всем теперь тяжело, Денис. Но как-нибудь одолеем. Не может быть, чтоб не одолели. Придет время, возьмем фашиста за горло.

– Так надо ж…

Маштаков спросил:

– Есть ко мне вопросы?

– Есть.

– Тогда говори, ато времени у нас мало.

– Ты вот говорил про новый хлеб. Так… Словом, самзнаешь, жатву еще не начинали в колхозе, однако должны скоро начинать. Что же тогда делать с зерном? Чубарь говорил про какую-то директиву, будто в райкоме ты читал.

– Да, мы знакомили районный актив с директивой Совета Народных Комиссаров и Центрального Комитета партии от двадцать девятого июня.

– Ну, вот… Я Чубаря понял так, что по ней все, что нельзя угнать или вывезти, подлежит уничтожению.

– Правильно. Но ты же сам говоришь, что жатву не начинали, значит, хлеба еще нет.

– Так будет!

– Конечно, будет, – кивнул головой Маштаков.

– Чубарь сказал, чтоб посевы…

Маштаков прошелся по хате.

– Н-да, – произнес он через некоторое время, – кругом нам задал фашист задачу. Задержись на Соже фронт еще на две недели, хоть об этом голова не болела бы. С жатвой успели б. А теперь все стоит в поле, как нарочно. Придется как-то выкручиваться. Фашистам действительно нельзя хлеб отдавать. Он еще нам самим пригодится.

– Я тоже так думаю…

Но договорить помешали: отворилась дверь, и в хату вместе с военным, который пригнул голову, когда переступал порог, вошла девушка. Все в ней – и фигура, которую ладно облегало платье в клетку, и спокойные, открытые до плеч руки с белой кожей, и черные глаза, которые, казалось, слегка косили, но не портили молодого лица, – привлекало взгляд. Зазыба посмотрел на Маштакова, будто усомнившись, что именно ее придется устраивать в Бабиновичах.

– Да, это и есть тот человек, – улыбнулся военный.

В Веремейки немцы почему-то не спешили, и непотревоженная августовская ночь кружила над соломенными крышами затаившейся деревни, как заколдованная птица. Почти полтораста дворов – по шнуровой книге точно сто сорок три – тонуло в этой ночи, притулившись к лесу, который пугал своей густой, как черная вовна[1], темнотой. Лес простирался досюда от самой реки, что поделила всю прибеседскую местность на лесную и безлесную стороны. К лесной относились и Веремейки. На топографической карте двухсотлетней давности, которую отыскал когда-то в старых книгах сын Зазыбы Масей, Веремейки еще не значились. Тогда вообще все это Забеседье лежало нетронутым, одна бескрайняя пуща да озера посреди болот, которые незаметно, год за годом, заволакивала трясина; следом наступал лес, спускаясь с сухих грив, – сперва появлялись чахлые сосенки, которые долго не могли простоять на кочках в трясине, но постепенно болото крепло, высыхало, и на нем вырастали могучие сосны. По правую сторону Беседи тем временем уже гомонили Бабиновичи, которые потом, когда распродали в здешних местах коронные земли, начали называться местечком. Это было самое большое поселение на всю волость. Отсюда набирал свое войско и Василь Ващила, когда взбунтовал против арендатора Гдалия, а вместе с ним и против князя Радзивилла Кричевское староство. Восстание, как известно, было подавлено. Сам Ващила скрылся на одной из порубежных застав, стоявших тогда километрах в сорока от реки. Между Сожем и Беседью лютовала радзивилловская «экспедиция». Бывшие повстанцы спасались кто как мог, а часто подавались за Беседь – подальше от кары и поближе к русским заставам. Одна за другой там возникали лесные деревни. Как раз тогда и возникли Веремейки, в четырех километрах от Беседи. Основал их бабиновичский кузнец Веремей, соратник атамана Ветра, что из Канич. С кузнецом за Беседь подался и его брат Сенька, который, по-видимому, тоже повоевал с поляками. Местные предания не сохранили подробностей о братьях, но в Веремейках все равно знали, где была поставлена первая хата – на берегу ручья, что впадал в озеро, укрытое гущей леса… Так вот, было это двести лет тому назад. Но за два столетия все тут изменилось. Главное, выросла целая деревня. Теперь она лежала подковой вокруг озера и занимала, конечно без пахотной земли, чуть ли не два километра пригорков, которых когда-то даже нельзя было разглядеть за стеной деревьев.

… Зазыба оделся, как в дорогу. На нем был тот же ватник, который он уже не снимал после возвращения из Кулигаевки, и смазанные жидким дегтем сапоги – на случай, если бы вдруг пришлось уходить из деревни. Устроился на лавке, положив голову на кожух.

Одолевали думы. Он перебрал их уже немало в своей голове, а оставалось еще больше.

Эти неполные четыре года, после ареста Масея, он прожил словно в затмении каком-то. И потому многого из того, что происходило вокруг, просто не замечал. Его как будто все обходило стороной. И вот загрохотала война. Но и она вначале не нагнала большого страха. В конце концов, если говорить честно, мало кто из умных людей верил в то, что писали о войне в последнее время, особенно после тридцать девятого года, когда немцы подошли вплотную к советской границе. Даже не столь уж осведомленным людям было ясно, что подошли они так близко не зря. Однако накануне войны вышли газеты с опровержением ТАСС, которые вновь убеждали «неверующих», что Германия так же неуклонно сохраняет условия советско-германского пакта о ненападении, как и Советский Союз… Потом, правда, некоторые объясняли, что делалось всё, мол, для большой политики, или, как сказал старый Титок, для международного этикета. Однако издавна считалось: где много этикета, там мало искренности, ибо от собак, кроме блох, ничего не наберешься. А фашисты – те же собаки. Об этом хорошо знал и Зазыба, хотя он и понимал, что в политике расход с барышом не всегда на одном полозе едут. По дороге, пока Зазыба добирался в Веремейки из Хатыничей, он наслушался всякого. У людей будто языки развязались. Порой даже казалось, что говорили теперь почти одно и то же и скрытые недоброжелатели, если не враги, которые действительно ждали прихода фашистов, и люди честные, которых волновало и беспокоило то, что происходило в стране. Но во всей этой говорильне, справедливой и несправедливой, было нечто такое, что заставляло призадуматься: видимо, не всему и не всегда стоило верить…

вернуться

1

Вовна – овечья шерсть.

3
{"b":"6295","o":1}