ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

– Это куда ж вы надумали ехать?

– Н-не, мы не поедем, – испуганно уставился па Зазыбу парнишка.

– Тогда зачем хомут?

– А я его взял в конюшне! Там теперь берут кто хочет. Зазыба вздрогнул, как от неожиданного удара.

– Ты вот что, – сказал он без особой злости, – неси назад, раз не поедете. – И чуть не бегом направился к конюшне па берегу озера. Пока шел по улице, понемногу успокоился, но уже у самых ворот, которые были открыты и в которых, толпясь, гомонили деревенские бабы, сжал пальцы в кулаки.

– Здорово, – кивнул бабам.

Те сразу притихли, точно увидели привидение, и расступились, давая Зазыбе дорогу.

– Ну, чего вы сбежались сюда? – прикрикнул на них Зазыба.

Кто-то сдержанно хихикнул. Тогда вперед выступила Кулина Вершкова:

– Мы это, Евменович, па работу пришли, а тут…

– Несите все на место, – сказал Зазыба.

Бабы, пристыженные, бросились наперегонки в трехстенку, побросали на пол хомуты, седелки – все, что держали до этого в руках. Зазыба стоял в проходе конюшни, и на лице у него под кожей ходили желваки. Он мог всего ожидать от своих веремейковцев – где только ярмарка, и они всегда там, – но то, что видел сейчас, не укладывалось в голове. Выходило, стоит лишь отвести глаза, так сразу разнесут все колхозное по дворам. Утешением могло служить одно, что не было здесь мужиков.

Через минуту к Зазыбе подошла та же Кулина Вершкова.

– Это все Роман, – сказала она виновато, – он начал первый таскать к себе, даже телегу закатил во двор, а мы, глядя на него, тоже загорелись.

– Какой там еще Роман? – недоумевающе посмотрел на женщину Зазыба.

– Да Семочкин.

– Его ж призвали?

– А родимец его знает, – пожала она плечами. – Видим только, ходит по деревне, грозится колхоз распустить. А тут ни Чубаря, ни тебя.

«Значит, Парфен тогда правду подсказывал, – вспомнил ночной разговор Зазыба. – Дезертировал Роман…» Он подобрал оброненные кем-то вожжи, отнес в трехстенку. Там, подпирая левым плечом косяк, действительно стоял Роман Семочкин. Глаза его так и смеялись, выпуская на волю задиристых чертиков. Зазыба приблизился к Роману. Все в нем возмущалось против этого человека.

Раньше в Веремейках были два брата Семочкины – этот, Роман, старший, и Павлик. Но Павлика лет пять назад посадили за убийство кулигаевской Домны Ворониной. Убивали старую женщину они вдвоем. В Веремейках знали об этом. Кто-то видел их в ту ночь вместе, братья шли в Кулигаевку. А началось все с того, что вдруг у младшего Семочкина стала усыхать нога. И что ни год, то хуже. Роман возил брата и в районную больницу, и в областную, но доктора ничего не могли посоветовать. Тогда кто-то в Веремейках подсказал, что в Латоке есть шептуха, которая снимает такие болезни. Поехали к ней. Шептуха поглядела на ногу, покрутила головой – кто-то сушит. Братья начали думать, кто бы это мог. Перебрали по дворам все Веремейки, потом Кулигаевку с Мамоновкой. Наконец сошлись на Домне Ворониной. Вспомнили, что один раз, когда возвращались с ярмарки на Илью, отрясли ее сад. Известное дело, с точностью подсчитали годы, время как раз совпадало. Тогда шептуха посоветовала разрушить в Домниной хате дымоход, забрать оттуда землю со следом, которая должна была висеть в мешочке.

В Кулигаевку Семочкины отправились ночью. Но подвешенной земли в трубе не нашли. Тогда они подступились к самой Домне. Просили, чтоб отдала след. В конце концов, обезумевшие, задушили старуху. Однако на суде, который состоялся в Крутогорье через несколько недель, Павлик взял вину на себя, сказал, что душил Домну один – пожалел семью женатого брата…

Зазыба, обминув Романа, прошел в трехстенку. Там валялась разбросанная по земляному полу колхозная упряжь, и он принялся подбирать ее, вешать на большие деревянные гвозди, вбитые в просверленные в стене дырки.

– Дорвался? – зло бросил Роману. А тот сказал, будто играя словами:

– А что, нельзя?

Тогда Зазыба подступил к нему вплотную.

– Заруби себе на носу, в другой раз по рукам получишь! Семочкин презрительно усмехнулся:

– Мое, потому и беру. Когда-то принес, следовательно, а теперь назад беру!

– Тут не одно твое! Тут общее! Колхозное! И не тебе распоряжаться им!

– Так и не тебе уже! – крикнул Роман. – Хватит, следовательно, покомандовал!

– Ну, вот что, – вскипел Зазыба, – марш отсюда!

– Ты не кричи, а то знаешь!..

– Что – знаешь?

– Руки неохота пачкать!

– А то тебе привыкать?! – Зазыба помутневшими от злости глазами сверлил Романа. – Только не взяли еще тебя за шиворот! Но не думай, возьмут! Теперь пойдешь под трибунал, дезертир! Доберутся до тебя!

– Кто, большевики? – визгливо спросил тот.

– Не фашисты ж!

– Не-е, – не своим голосом захохотал Роман, – товарищам-большевикам, следовательно, стало некогда. Они хоть бы себе спасение нашли за Уралом. – И открыто начал угрожать: – А тебе, Зазыба, я посоветовал бы придержать пока язык. Теперь суда нет. Придавит кто-либо, как клопа, и отвечать, следовательно, не надо. Лучше ходить не котом, а мышкой. И дезертирством не попрекать. Не один я, следовательно, сделал так. Вон вся армия разбежалась, так и дезертиры, по-твоему?

– Ты армию не трогай. Армия отступила.

– На заранее подготовленные, следовательно, рубежи? Так мы, солдаты, знаем, что это за рубежи!

– Ничего ты не знаешь! Да и какой ты солдат! Может, прямо из военкомата удрал да спрятался на чердаке. Молись богу, что не догадались, а то бы скинули, как воробья киловатого. Был бы хорош!

– Я уже вымолил свое у бога, теперь тебе надо молиться. Посмотрим, следовательно, как он тебе поможет, – оскалил зубы Роман и вышел из трехстенки с видом человека, которому что-то удалось.

Он всегда был упрям, мог броситься даже с завязанными глазами на каждого, кто станет поперек, и потому Зазыбу немного удивило то, что сегодня обошлось так спокойно. Роман, наверное, хитрил, как зверь, который после неудачи обычно поджимает хвост лишь до первых кустов. Очевидно, настораживала его неопределенность – и немцев по эту сторону Беседи не видно, и красные, не иначе, далеко не отошли.

«Все-таки зря не выведал тогда у Парфена Вершкова, – вспомнив опять ночной разговор, начал укорять себя Зазыба, – и совсем легко было все сделать: скажи лейтенанту, и тот непременно послал бы бойцов достать Романа с чердака».

Пошатываясь, словно нехотя, покинул вскоре конюшню и Зазыба.

Погода резко переменилась. Ветер, неожиданно подув с северо-запада, прогнал с пригорков туман. Но в лощинах и над овсяным полем, на краю которого стояла обгоревшая под утро танкетка, туман еще плавал. Солнце поднялось вверх, однако совсем чистым, кажется, сегодня оно не пробыло и часа. Сперва его закрывал туман, потом заволокла дымка, похожая на водяные брызги; теперь оно плыло под разреженной завесой туч; первыми достигли его белые облачка, гулявшие над озером утром, когда Зазыба стоял еще на своем крыльце, затем из-за леса выплыли тучи, и ветер погнал их прямо на восток: наверное, где-то далеко уж который день поливал землю дождь. Озеро было как застывшее, и на его пепельной глади еще не горбились волны. Между лесом, что перевернулся в воде вверх комлями, и тем берегом, который порос сушеницей, болотником и аистиными ножками, паслись выпущенные из стойла кони.

Зазыба услышал голоса – разговаривали на бревнах, лежавших на скатах за конюшней. Бревна те уже второе лето как были привезены из леса на хатку для конюхов. Но хатку так и не построили, и под бревнами пока прятались от собак одичавшие кошки да деревенские парни приводили туда по вечерам разомлевших девок.

На бревнах Зазыба увидел в окружении подростков веремейковских мужиков – Вершкова, сухорукого Хрупчика, Ивана Падерина, которого в деревне прозвали Цукром Медовичем и которого из-за грыжи не взяли в армию, и Романа Семочкина. Пятым среди взрослых сидел незнакомый человек с лицом восточного типа.

Говорил Роман:

– Так, переехали мы, следовательно, Сож, глядим, а немец уже у реки. Следовательно, дело швах. Тогда мы с Рахимом…

8
{"b":"6295","o":1}