A
A
1
2
3
...
31
32
33
...
54

Постепенное падение – от коттеджа до меблированных комнат – заняло около четырех лет. Все это время Чабб не мог ни писать, ни даже читать. Наконец, весной 1956 года он получил досланную бандероль от случайного знакомца, австралийского художника Доналда Дефо. Художник за это время успел переселиться в Индонезию, там как раз происходили пертурбации, и о неприятностях Чабба он ничего не знал. Это был очень приятный, внимательный к людям человек; в начале своего послания он извинялся за то, что отнимает у Чабба время, но он, дескать, счел, что ему «любопытно будет послушать историю о замечательном безумце, который заглянул ко мне нынче. Это – призрак того неистового авангардиста, которого вы изобрели в 46-м году…»

Гость, навестивший Дефо, путешествовал в компании четырехлетней девочки. Они бежали на Бали из Йогьякарты, где «так называемый Маккоркл» учил местное наречие, но так и не справился с ним «из-за своей поистине трагической картавости». Художник наткнулся на эту парочку, бродившую по улице в дни рамадана, и увел к себе, пока их не зацапала религиозная полиция. В первый же вечер «Маккоркл весьма выразительно декламировал „Помрачившуюся эклиптику“».

Мужчина и девочка оставались у художника две недели. Под конец, напившись араку, Маккоркл провозгласил себя гением, а своего хозяина – посредственностью, но этот демарш не омрачил его отношений с Дефо. Признавая его «законченным безумцем», художник, однако, восхищался присущим «Маккорклу» избытком энергии и неутолимой любознательностью, и сожалел, когда тот вместе с малышкой перебрался на север острова, в Сингараджу. В письмо, по словам Чабба, был вложен рисунок углем, маленький, шесть дюймов на четыре, но Чабба эта картина потрясла: огромная, неуклюжая глыба, а на коленях – хрупкая девчушка.

Эпоха ксерокса еще не наступила. Чабб сфотографировал письмо и рисунок и послал копии Нуссетте. «Ты знаешь, кто это», – приписал он и попросил денег на дорогу – он хотел поехать в Индонезию и забрать девочку. Быть может, Нуссетта и узнала похитителя, но в ответе Чаббу никак этого не обнаружила.

«Дорогой К.», – написала она, и эта буква вместо имени подсказала Кристоферу, с каким трудом дался Нуссетте ответ.

Как жестоко с твоей стороны послать мне работу Дефо. Сердце мое разбито вновь. Я вправе ненавидеть тебя, но вместо ненависти лишь глубоко жалею. Теперь ты знаешь, как и я, каково это, когда у тебя отнимают ребенка. Ты нанес мне страшную рану, и я желала тебе всякого зла, но теперь я вижу, как сложилась твоя жизнь, и понимаю, что ты наконец пострадал больше всех нас, кому ты столь легкомысленно причинял боль. Видно, есть в мире справедливость.

Она оставила письмо без подписи, но вложила чек на изрядную сумму. Чабб смог купить билет до Бали, и с этого началось долгое, бесплодное странствие к северному берегу, а оттуда – на Яву и в Йогьякарту, где ему наконец отчасти повезло: он нашел отель «Агам», в котором «мистер Боб» проживал целый год, терпеливо пытаясь изучить яванский диалект. Владелец отеля припомнил странного постояльца и с готовностью предложил его номер Чаббу.

– Незачем было оставаться. Некуда было дальше ехать. Я выжидал.

В ту пору в Индонезии действовали законы военного времени, разогнавшие туристов, но даже в этот особенно напряженный год немногочисленные иностранцы добирались вдоль вулканического хребта Явы до Йогьякарты и селились в отеле «Агам». В 1956 году каждому путешественнику предъявлялся набросок, сделанный Доналдом Дефо. Один из гостей, немецкий ботаник Карл Буркхардт, узнал мужчину и девочку: они жили в домике на озере Тоба на Суматре. Девочка болела дизентерией, но Буркхардт поднял ее на ноги с помощью рисового отвара.

– Он плохо смотрит за ней! – возмущенно вскричал Чабб.

– Напротив, – возразил немец, – трогательно видеть, как он расчесывает девочке волосы, велит чистить зубы.

Чабб поспешно извинился, сбегал в свою комнату, вернулся в вестибюль и потребовал счет. Велорикша отвез его на вокзал, а семь часов спустя, в час ночи, он уже садился в битком набитый поезд до Джакарты. Долгая, трудная дорога: на пути вспыхивали местные мятежи, солдаты задерживали подозрительного путешественника, допрашивали его. Но Чабб не сворачивал, и наступил день, когда его повезли на весельной лодке по призрачно-гладкой поверхности озера Тоба, и высадили на острове Самосир, где, по словам немецкого ботаника, находился дом.

Разумеется, он не нашел там ничего – хуже, чем ничего. Опустевший дом, а под низкими застрехами – гербарий, грубо приклеенные к коричневым страницам листья и цветы. Неужели его дочь собирала эту коллекцию вместе с похитителем? Мучительная мысль.

И вновь Чабб впал в депрессию, схожую по природе, но не по силе с той, которую он перенес в Сиднее и Йогьякарте.

Слейтер уверял, что озеро Тоба невероятно красиво, и люди там тоже славятся красотой и нежными голосами, но Чаббу запомнилась лишь мрачная вода и бесконечные ночи, костры из коровьих лепешек и как он лежал в темноте с головной болью.

– Что вы там делали? – спросила я.

– Тоску мыкал.

– И как долго?

Он пожал плечами. Запомнилось одно: в сезон дождей маленький мальчик приплыл на моторке и привез письмо. Марки Малайзии, штемпель Пенанга, адрес собственноручно надписан тем выродком: «Мистеру Чаббу, Самосир, Суматра».

– И послушайте, мем, какую записку он мне прислал: «Дорогой Чабб, девочка умерла. Схватила лихорадку. Все произошло очень быстро».

– Ужасно!

– Нет уж, мем! Меня это приободрило. Вот в чем суть-ла. Он хотел поразить меня в самое сердце, а с меня как с гуся вода. Я понял одно: девочка жива, и настала его очередь бояться меня.

32

Все жаркое утро напролет, рассказывая свою историю, Чабб кокетничал и прихорашивался, приглаживал короткие волосы, то застегивал, то расстегивал пуговицы нового пиджака, поддергивал брюки, чтобы складка не натягивалась на выпирающих коленях. Поначалу костюм был трогательной обновкой, благодаря которой Чабба впустили в отель, но скоро костюм этот стал меня раздражать, поскольку Чабб то и дело прерывал рассказ, прикидывая мотивы своего благодетеля. Времени и так оставалось мало. Наступило четырнадцатое; на девятнадцатое назначили редколлегию.

Я пригласила Чабба на ланч у бассейна, однако даже угощение не отвлекло его от тревог, вызванных щедростью Джона.

– Может, Слейтер думает, я сержусь на него за то, что он переспал с Нуссеттой? Так он ошибается.

– Не о чем волноваться.

– Он мог бы и приберечь свои денежки, нем. Я не ревнив.

– Но ведь вы возревновали, когда… – Я запнулась, не зная, как именовать похитителя, если таковой действительно существовал, – когда «Маккоркл» украл вашу дочь.

– Это не ревность, мем. Ревность – пустое. Ребенок пробыл со мной всего неделю, одну ужасную неделю, но это была – жизнь.

Чересчур большие, подозрительно блестящие глаза требовали сочувствия.

– Я сбил вас с толку, – пробормотал он наконец.

– Вовсе нет.

– Надо служить жизни, понимаете?

Но, конечно, он и смущал, и раздражал меня. Вынудил записывать эту путаную историю, а мне требовалось одно – стихи.

– Мистер Чабб! – заговорила я. – Помните, в первый раз, когда вы приходили в отель, вы приносили с собой рукопись Маккоркла.

– Я вижу вас насквозь! – заявил он с внезапным, бессмысленным восторгом. – Вам бы скорее пудинг съесть. Смотрите-ка – покраснела. Думаете, я не знаю, что вам надо? Разве стали бы вы слушать мои россказни, если б не почитали Маккоркла? Э, да у вас чернила кончаются. Возьмите мою ручку. – И он продолжал – издевательски, как мне показалось: – С Суматры я прямиком направился в Малайю.

Выхода не было.

«Суматра, Малайя», – записала я.

– Ехал на пароходе, – преспокойно продолжал он, – с севера Суматры до Пенанга. Жуть. «Лорд Джим» [72] или еще похуже – малайцы, скучившиеся на нижней палубе, в грязи, темноте и вонище. Деревенский люд, они были ко мне добры, хотя я все время нервничал и совал каждому под нос этот рисунок углем. Сперва они не понимали, о чем я говорю, но когда мне удавалось объяснить, они очень сочувствовали мне. Когда мы причалили у Свиттенхэм-пирса, все пришли попрощаться – все пятьдесят человек пожелали мне удачи. Но как только я увидел Пенанг, тут-то и понял, каковы мои шансы. Иголка в стоге сена. Безнадега. В конце концов я оказался в отеле – симпатичная колониальная постройка, позади волны разбиваются о мол. Высокие пальмы, официанты – китайцы в накрахмаленных белых куртках, каждому пол-тыщи лет, прославленный Альберт Йео [73] играет «Мисти» [74]в баре «Якорь». В такое местечко водят смазливых баб, но моя любовь не была взрослой, и в разлуке с ней я не знал покоя. Я писал стихи за чугунным столиком в саду. Мучительно, словно вырезал каждое слово на собственном сердце, но по крайней мере вспомнил, что я – поэт! Проработав столько лет в редакции, я прекрасно знала, как обманчивы голос и внешность поэтов, но трудно было устоять перед Кристофером Чаббом, когда он разгонялся вот так, во всю прыть.

вернуться

72

«Лорд Джим» – роман (1900) английского писателя Джозефа Конрада (1857 – 1924).

вернуться

73

Альберт и Нэнси Йео – супружеский дуэт пианиста и певицы, много лет выступавший в барах Пенанга.

вернуться

74

«Мисти» – джазовая композиция пианиста Эррола Гарнера (1921 – 1977).

32
{"b":"63","o":1}