A
A
1
2
3
...
32
33
34
...
54

– Дадите почитать эти стихи? – попросила я.

– Ха! – Он резко вздернул голову. – Вы их уже читали.

– Нет, другие, – те, что вы написали в Пенанге.

– Вы видели их.

От его кривоватой усмешки меня передернуло.

– Так значит, вы – Маккоркл! – сказала я. – Вы и меня провели!

Странный, придушенный вопль сорвался с его губ; он обеими руками сжал голову, пригибая ее, словно пытаясь втиснуть в грудную клетку.

– Вы совсем не слушали!

Я попыталась возразить, но он грубо перебил меня:

– Если б я мог написать такие стихи, как Маккоркл, неужели я бы отрекся от них? Нет уж, слушайте до конца. Вы что, думаете, эта боль мной придумана? – Он несколько раз ударил себя кулаком в грудь. – Кто, кто хотел бы оказаться на моем месте?

– Извините, долгий разговор – я, наверное, что-то пропустила.

– Так поймите же! – яростно кривя рот, настаивал он. – Я – Чабб. Маккоркл – это он!

– Какая-то загадка.

– Нет тут никакой загадки, на хрен! Никогда, никогда не создать мне таких стихов. Вы хоть понимаете, каково признаться в этом?

– Но когда же я могла прочесть стихи, написанные вами в Пенанге?

Он с ухмылкой достал из внутреннего кармана записку и выложил ее на стол. Даже сидя напротив, я без труда узнала свой почерк.

– Вы отвергли их в 1959 году. Наверное, стихи Маккоркла тоже отвергнете, а?

– Мне бы хотелось сперва их все-таки прочесть, – ответила я.

– Сначала запишите мой рассказ, мисс. Потом посмотрим.

Что я могла поделать? Пришлось снять колпачок с его отвратной миниатюрной ручки.

И как раз этот момент Джон Слейтер выбрал для того, чтобы спуститься к нам из бара у бассейна. Огибая бортик, он размахивал билетами на самолет.

Убирайся! – мысленно заклинала я. Он не знал, какой разговор прерывает. Подошел и бросил билеты мне на колени.

– Все в порядке. Восемнадцатого.

Он выполнил мою просьбу, но я не стала благодарить. Мне одно требовалось: сплавить его поскорее. Я сказала Слейтеру: оказывается, мне уже доводилось читать поэзию Чабба. Таким образом я хотела показать, что разговор между нами – сугубо частный. Слейтер преспокойно отодвинул от стола ротанговое кресло и уселся между нами.

– Она оценила твое творчество, старина? О, мисс Вуд-Дугласс из молодых да ранних. – Он похлопал меня по коленке. Я сбросила его руку и злобно зыркнула на него. Слейтер заказал сингапурский слинг на всех.

– Микс, дорогая, как звали твою ядовитую подружку? Аннет?

– Отстаньте, Джон!

– Заметь, Кристофер, эти две девчонки в зрелом четырнадцатилетнем возрасте начали поправлять старших.

– Что вы за свинья!

У него даже румянец на щеках заиграл, когда он дразнил меня. Все так же ухмыляясь, Слейтер взял со стола конную фигурку ангела, повертел ее в руках.

– Свинья, дорогуша? Скорее уж соня. Они разукрасили мои стихи красным карандашом. Представляешь, Кристофер? Соплюшки, от земли не видать. Они вырывали страницы из сборника и посылали их мне – с примечаниями и исправлениями.

– Всего один раз, Джон!

– Десять раз, по крайней мере. Конечно, я прощал тебе, Микс, на то причин хватает. Но я боялся тебя.

Он ухватил меня за руку, и к моей досаде прибавился ужас, когда в его глазах я разглядела слезы.

Чабб, вероятно, тоже их увидел и поспешил откланяться. Я взяла Джона за руку, вернее – вложила свою ладонь в его. Старый козел был так добр ко мне – сами по себе меня его сантименты нисколько не смущали, но переговоры с Чаббом за его спиной показались вдруг обманом, грубой уловкой.

– Джон, мне так и не удалось опубликовать великие стихи.

Джон сморгнул:

– Ты с чего вдруг?

– Ни с чего. Я все время думаю об этом.

– Что ж, дорогая! А я так и не написал великие стихи.

Вспоминая ту минуту, я жалею, что не нашла в себе силы возразить. Я лишь поцеловала ему руку. Ужасно предлагать одно сочувствие.

33

ПОСЛЕ ЛАНЧА КАК-ТО САМО СОБОЙ ВЫЯСНИЛОСЬ, ЧТО симпатичная гостиница в Пенанге, где жил Чабб, была «Восточно-ориентальным отелем». С чего вдруг нищий поэт поселился в «В. О.», «Все Отдай», как шутили в ту пору? Тогда мне еще не довелось побывать в Пенанге, однако «В. О.» был также знаменит, как сингапурский «Раффлз», местечко для «настоящих сахибов», где останавливались резиденты, раджи и те жуткие «туикнемские герцогини» [75], что собирались в пятницу вечером на лужайке громко жаловаться на прислугу. Хотя в подобные заведения порой допускают гостей без фрака – например, богатых рудокопов, которые проезжают на муле сотни миль через джунгли, чтобы съесть второй завтрак в главном зале, – такой оборванец, как Чабб, не мог их не смутить. Я спросила, как его приняли.

– У меня были австралийские фунты, – резко ответил он. – Обменный курс так и скакал.

Что это подразумевало, я так и не поняла. Денег у него оставалось мало, поселившись в «В. О.», он сам себя обрекал на скорое разорение. Может, хотел скорее остаться без денег и прекратить на этом поиски? Я высказала это предположение: ему, дескать, приходилось выбирать из двух зол.

– Нечего тунжук! – рявкнул он. – Знайте слушайте!

На утро его проводили к столику возле старой войлочной ширмы, которая вовсе не приглушала неумолчный скрип и хлопки кухонной двери. За тем же столиком сидел темнокожий тамил и неистово возмущался своим завтраком.

– Что поделать, мем, это Сибирь, – продолжал Чабб. – Мне было уже наплевать, но индиец впал в ярость. С ним, дескать, не считаются. А он был культурный человек, умный, с хорошо подвешенным языком. Гонял официантов. Потребовал к себе метрдотеля, шотландца с густыми рыжими бровями. Хорошенько пропесочил и его: яйца, мол, несвежие, точно в Итоне. Шотландец убить его был готов. Схватил тарелку со стола, еда полетела на пол.

– В самом деле? – спросил я тамильца.

– Что еще «в самом деле»?

– Вы учились в Итоне, туан?

Вопрос напрашивался, но вы бы видели его гримасу. Чхе! Что еще за идиот? Конечно, нет, он сикгу, школьный учитель. Преподает химию и физику.

– А вы? – спросил он и насмерть заскучал, не дожидаясь ответа.

Я сказал, что ищу украденную дочь.

Метрдотель принес очередную порцию яиц – того же урожая, что и предыдущие, – однако настроение моего тамила заметно изменилось. Он оттолкнул тарелку и повернулся ко мне: один глаз на горшок, другой на дымоход, как говорится. Здоровый глаз – или больной, кто знает? – был устремлен на меня.

– Стекло разбилось о камень, – произнес он. – Как вы страдаете, должно быть.

На мою долю выпало немало сочувствия, но асимметричная красота индийца потрясла меня – этот человек знал, что такое страдание. С первого взгляда я всей душой привязался к нему.

Я выложил на стол портрет чудовища и моего ребенка. Индиец уставился на него, нахмурившись, ноздри его раздувались. Легкой ладонью он коснулся моего запястья.

– Рикши вам помогут, – сказал он – очень ласково. – Поговорите с ними. Все, что надо – небольшой бакшиш.

– Бакшиш?

– Пару долларов, мелочь на чай.

Одет он был, как положено школьному преподавателю: наглухо застегнутый пиджак с серебряными пуговицами, в кармане – ручки и карандаши, но меня насторожили огромные золотые часы, свободно болтавшиеся на левой руке. Кто его знает, что этот человек сочтет мелочью? Я сказал:

– Моя дочь, возможно, уже мертва.

Он перекрестился. Нельзя так говорить! Он отвечал мне решительно, бескомпромиссно, как человек, привыкший отдавать приказы или как упертый малый с навязчивыми идеями. Выхватив из кармана ручку, он постучал ей по носу Боба Маккоркла.

– Рикши знают всех белых в лицо, – сказал он. – Где они живут, где пьют. Они найдут этого малого, и мы вернем вашу дочь. Ручаюсь вам.

– Мем, я был спасен. Не верил в свое счастье. Откуда взялся этот человек с черной, как уголь, кожей, с косыми глазами? Мать сказала бы, что он мечен богом, что в нем таится что-то похуже косоглазия. Меня бы она еще строже осудила. Я сотворил человека. Кощунство!

вернуться

75

Туикнем (Англия) – королевская резиденция под Лондоном, в XIX и XX вв. здесь жили представители низвергнутых иностранных монархий, главным образом – претенденты на французский престол и их приближенные. К мисс Вуд-Дугласс этот образ, скорее всего, пришел из Пруста, чей персонаж Сван получал приглашения в Туикнем (Твикенгем), к герцогу Орлеанскому.

33
{"b":"63","o":1}