ЛитМир - Электронная Библиотека

– Да, Петр ушел рановато, – с грустью говорит Иван. – Серегу-то парализовало, слышал? Лежит сейчас в Омске, не говорит, еле двигается, но живет! И после войны четырех сынов успел вырастить. Такие богатыри!

Иван смотрит долгим взглядом на карту и спрашивает:

– У истока Волги никогда не был?

– Не был, – виновато сознаюсь я. – Знаешь, сколько лет собираюсь…

– А мы были… Стоит часовенка, под ней чистая лужица…

– Что говорили, Вань?

– Ничего. Какие слова, если такая война да исток Волги?

– Это верно.

– Просто попили той воды да фляжки наполнили для ребят.

Иван опять закуривает, не отрывая взгляда от карты.

– Вот тут, недалеко от начала Волги, в Мареве, стояла наша база.

– Расскажи.

– А что рассказывать-то? Служба у меня была не пыльная…

Его письма-треугольники, написанные каллиграфическим почерком, почтальонша приносила не часто и не редко, но регулярно. В них, правда, ничего не было про войну, а больше все вопросы про наше житье. Мама просила меня читать их по несколько раз и всегда чутко слушала, пытаясь угадать, что кроется за неизменными словами Ивана: «бьем фрица», «полный порядок» и «служба у меня не пыльная»…

– Помнишь хорошую песню про вашего брата, фронтового шофера? – говорю я Ивану. – «Эх, дороги! Пыль да туман…»

– Ну, туманов-то там было хоть отбавляй, и они нас не раз выручали.

– Как это?

– Затянет болота, и мы радуемся – бомбежки не будет, газуй спокойно! А вот пыли совсем не было… Наступали-то мы зимой – какая пыль? Дорогу помню отличную вот тут по Селигеру и дальше, по речным льдам, как по шоссе. Поперли фрица вот сюда, за Ловать, он все побросал. Помню, я сразу засек штабной «опель-фургон» в болоте. Влезаю – ящички, столики, а на счетчике всего полторы тысячи километров, ну, значит, от Берлина до Марева, дальше не дошла. Машина была в порядке, только радиатор нашим штыком пропорот. Завелась с полуоборота. Порядок! Целый день вырубал ее изо льда, вытащил на чистое место. Ребята подъехали, быстро из железной бочки печку соорудили, нарубили немецких покрышек, отогрелись. С того фургона и началась наша база.

– А что она делала?

– Возила снаряды, патроны, продовольствие, горючее, овес – тогда еще кавалерия была. Все возили, что надо. Весь март и даже в апреле еще возили.

– Март и апрель, – уточняю я.

– Ну, правда, под конец стала не езда, а погибель. Крадешься, бывало, – колеса уже в воде. Жалюзи прикроешь, чтоб вентилятор и свечи не заливало, рулишь туда, где побольше травы да кочкарника из воды торчит, но чувствуешь – болотный лед уже все, не держит, садится. Ну, начали и мы садиться. Раз я двое суток сидел без еды со снарядами. Лебедочный трос весь порвал и, пока снаряды не перетаскал к лесу, не мог вылезти… С боевым грузом это был мой последний рейс перед половодьем. Там ведь есть топи – по четыре метра торфа и сапропеля! Танк Сережки Морозова, думаю, по сей день на дне болота рядом с другими…

– Да, у тебя не пыльная была служба… А в половодье, значит, отдохнули?

– Не отдыхали. Бревна возили. Саперы делали через топи дорогу… Знаешь, я всю действительную за баранкой, и финскую. Братскую руку Прибалтике подавал из кабины, этой войны удач было почти два года, но не думал, что в сорок третьем за Селигером такая дорога может быть!

– Ну а какая?

– Прямая как стрела, черт бы ее любил!

Иван засмеялся.

– Представь себе – клети на топях из лесин, а по ним с двух сторон по два бревна. Передние колеса рулем меж бревен держишь, а о задних только первый рейс думаешь и зыбь внизу чувствуешь. Начальный сквозной рейс я сделал на полуторке сам, потому что был в батальоне постарше и поопытней остальных. Потом все привыкли, гоняли, как по земле. Ну, соскочишь другой раз с колеи, зависнешь на заднем мосту или рессоре, поддомкратишь, и полный порядок! Ну, иногда, конечно, по уши в воде, но почему-то ничем не болели. Все лето возили.

– Как эта дорога шла?

– А вот – от Марева через Полу, что течет в озеро Ильмень, мост был, а тут уж недалеко, в тридцати километрах от Марева и Бор. Где он? Да вот он, Бор! А за ним уж линия фронта, Ловать. Вдоль нашей дороги телефон был протянут, разъездные карманы сделаны. Освоились, только комарья тучи да паутов – мы их мессершмиттами звали… И, конечно, неприятно, когда он, натуральный-то «паут», пикирует на тебя. Попадет, думаешь, в кузов, где «катюшины» подарки, все вмиг сгорит – и ты, и дорогая эта дорога. А он как горохом или градом по воде – шррр! Потом бомбы – хлюп, хлюп в болото. В крайнем случае кабину шевельнет, грязью обдаст, да и скроется за Ловать. Первый раз только было страшновато, еще весной, когда дорогу тянули. Выехал-то я из Марева в тумане, потом солнце показалось, разогнало туман. Вижу – заходит на меня в лоб, а я газую вовсю и почему-то досадую, что не успел показать ребятам, у каких берез мои гильзы снарядные стоят – соку в них натекло уже, думаю, по горлышко…

Иван грустно засмеялся и снова закурил.

– Ты так и шоферил всю войну?

– Нет, скоро в гору пошел… Когда двинулись серьезные подкрепления, у нас наступила передышка, и я начал аккумуляторы перебирать. А перед этим написал в полк, чтобы срочно прислали кислоты и баллонов, иначе кранты. И вот сижу в своем фургоне, вожусь с аккумуляторами и слышу незнакомый приказной голос: «Где тут старшина Иван Чивилихин?» Выскакиваю, а штаны-то у меня кислотой сожжены, из них получились трусы, или, верней сказать, по сегодняшнему-то, шорты. Гляжу – полковник. Обозрел он меня со всех сторон, крякнул и, вижу, – достал из планшета докладную. «Это ты писал?» – недоверчиво спрашивает. «Так точно», – отвечаю, а сам думаю: в чем дело? Баллоны, кислоту вроде уже прислали… Ладно. «Откуда у тебя такой инженерский почерк?» – спрашивает. «Практика, говорю. Техникум кончал, чертежи ребятам вечно подписывал». – «Лейтенанта я вашего забрал в полк, а тебя пока оставляю в этом автобате за диспетчера»… Ну, недолго я покомандовал той деревянной дорогой. После боя вывез по ней раненых, и полковник Миронов определил меня в писаря. Служба была не пыльная, но к машинам и ребятам тянуло – не могу передать. Почую бензин – тяну носом, как собака на тяге. По итоговым сводкам и оперативным докладным полковник заметил, что писаришка штабной немного кумекает в автохозяйстве. Перед большим зимним наступлением сделали меня младшим лейтенантом и диспетчером нашего пятьдесят третьего автополка… Девятьсот машин! Не шутка. Начали готовить штурм Ловати – он за ней здорово укрепился, время было. Когда льды наморозило, поехали снова по Селигеру, по Вселугу, Стержу, по болотам, а особенно Пола выручала. Гляди!

Он повел пальцем по синей жилке.

– Это не река – это был Божий подарок! По льду ее восточных притоков – смотри! – по Ломети, Явони, Щеберихи и вот тут, мимо Марева, грузы и техника шли на Полу, а она льнет к Ловати. У Ильменя они сходятся, и туда – на Новгород – был нацелен главный удар. По льду Полы машины шли втрое быстрее, чем по лесам и болотам… Эх, Пола, Пола!

Пола, Пола… Стоп! Где-то я, не то у Татищева, не то в летописях, встречал название этой реки! Схватил с полки второй том «Истории Российской» Татищева. Да, вот оно, переложение события 6455-го, то есть 947 года: «Ольга, оставя в Киеве во управлении сына своего, сама со многими вельможи пошла к Новугороду и устрои по Мете и по Поле погосты».

– Ты чего там? – недоуменно спросил Иван.

– Понимаешь, примерно за тысячу лет до твоих машин по этой Поле проехала княгиня Ольга, наверное, навестить свою родину, и селения, то есть погосты, устроила. Зимой, наверно, потому, что все лето перед этим она осаждала древлянскую столицу Искоростень. Конечно, зимой! Дальше ясно написано: «А сани ея стоят Плескове и до сего дни».

– Зимой как по шоссе, – профессионально подтверждает брат Иван, глубоко затягиваясь дымом.

– Слушай, а вот по твоему опыту, шоферскому и диспетчерскому: какой тут самый скорый зимний путь до Новгорода?

35
{"b":"6308","o":1}