ЛитМир - Электронная Библиотека

– Селигером, – говорит Иван, не глядя на карту, – Мимо Столбенского острова. Перед большим островом Хачиным налево, пока не упрешься в берег, а там мимо Березовского городища немного лесом и небольшим озерцом на Щебериху. По ней на Полу, к Ильменю, тут тебе и Новгород… Все эти дороги я знал как свои пять пальцев. И бездорожья тоже… Осташков, Валдай, Старая Русса… Новгород, помню, взяли в январе сорок четвертого. Севернее Волховский фронт здорово жиманул…

– Удивительное совпадение! – вдруг вырвалось у меня.

– А что?

– Ты тут воевал, Сергей Морозов тоже, а на Волховском, рядом с вами, Анатолий Чивилихин.

– Да ну! Не знал. Я с ним перед финской в Ленинграде встречался, он мне первую книжку свою подарил. После не привелось… Не дожил Толя, а зря…

У нас с поэтом Анатолием Чивилихиным общий предок. Рязанский мужик из-под Пронска Егор Кирилыч Чивилихин был его дед, наш с Иваном прадед. Деревня та исчезла с рязанской земля, но память о ней пока живет среди нашей московской родни, и всех нас называют по-уличному, по имени моего прапрадеда, имя которого запомнилось, – Кирилиными.

А Толя двадцатидвухлетним студентом химического института выпустил перед войной первый сборник стихов, который я до сих пор храню; его в Тайге оставил Иван, уходя на фронт. Книжки выходили и после войны, и после его трагической смерти в 1957 году – он, человек ясной, доверчивой и правдивой души, не захотел больше жить, и я не берусь его судить… Помню, весной того года я успел подарить ему свою первую книжку с шутливой и задиристой стихотворной надписью:

Понятно, мы с вами вдвоем
Не стоим любого Толстого,
Но все-таки, скажем слово,
Негромкое, но свое.

Анатолий Чивилихин писал негромкие, но удивительно чистые стихи, иногда обращаясь к словам забытым, старорусским. Во время последней встречи он, помнится, сказал мне, что в нашем языке лежат под спудом нетронутые клады, а когда я по молодости, по глупости спросил его, не будут ли нас путать из-за нашей довольно редкой, но все же одинаковой фамилии и не следует ли мне взять какой-нибудь псевдоним, он засмеялся и ответил, что в русской литературе всем и всегда хватит дорог, а насчет путаницы – это зависит не только от нас. Смешно и грустно, однако после его смерти нет-нет да и приходили в мой адрес письма читателей и редакторов издательств, адресованные ему, а в предпоследнем томе последней БСЭ в краткой моей персоналии приписаны мне его стихотворения 1974 года издания…

– Иван, – говорю, – я помню много стихов Анатолия, но тебе хочу прочитать одно, фронтовое. Он ведь на Волхове и отступал и наступал… Эти стихи Михаил Дудин читал над его гробом. Слушай…

Отход прикрывает четвертая рота,
Над Волховом мутное солнце встает.
Немецкая нас прижимает пехота,
Спокойствие, мы прикрываем отход.
Браток, вон камней развороченных груда
Туда доползи, прихвати пулемет.
Кто лишний – скорей выметайся отсюда,
Не видишь, что мы прикрываем отход?
Прощайте! Не вам эта выпала доля…
Не все ж отходить, ведь наступит черед!
Нам надобно час продержаться, не боле.
Продержимся – мы прикрываем отход.
Не думай – умру, от своих не отстану.
Вон катер последний концы отдает.
Плыви, коль поспеешь, скажи капитану:
Мы все полегли, мы прикрыли отход.

– Хорошие стихи. Солдатские, – сказал Иван. Лицо его вдруг закаменело, и он медленно, вспоминательно произнес: – А от Новгорода Великого сорок домов осталось…

Мы помолчали, и я вернул его к прежнему разговору, к Селигеру.

– А был ты вот тут, на Березовском городище?

– Да везде я тут был! И не раз.

– А в Крестцах?

– Как же… – Он подвигается к столу. – Здесь проходили, вот тут насквозь. Где на моторах, где на руках… Потом образовали нашу двадцать первую автомобильную бригаду – и на Кенигсберг!

Он замолк… Люблю слушать старых солдат! Только вот с братом Иваном поздновато разговорились. Ему уже под семьдесят, однако седины у него меньше, чем у меня, с самых послевоенных лет продолжает трудиться на Крайнем Севере по нефти-газу, работенка снова, можно сказать, не пыльная. Одно его только заботит – фронтовая награда.

– Разминулись мы с ним, понимаешь, ни он меня разыскать не может, ни я его, хотя все документы, указ – налицо. Гляди!

Рассматриваю старенький военный билет капитана запаса и цифры, означающие один-единственный, ему принадлежащий орден Красной Звезды. Надо найти, был бы совсем полный порядок… Весной 1981 года, возвращаясь из Чернигова, с похорон трагически погибшего нашего младшего брата Бориса, Иван умер в московском такси – трансмуральный инфаркт. Было два брата, а сердце одно, и место их в нем никем и ничем не заполнимо, пустота.

Вскоре не стало и Сергея Морозова.

* * *

Не было человека, выдерживавшего сверлящий взгляд Субудая, а этот бородатый урусский певец со спокойными и глубокими, как стоячая вода великого внутреннего моря, очами почему-то не трепетал перед старым воителем, смотрел не в сторону, не вниз и не на его красное веко, а прямо в правый глаз, который старался не замечать даже внук Темучина, сын Джучи.

Белые руки раба не были испорчены черной работой и как будто никогда не держали тяжелого урусского топора или меча.

Раб, однако, хорошо рассказал про великий город урусов, где большие богатства и сильная крепость, а княжит в нем молодой ясный сокол, сын великого князя Ярослава, что недавно владел главным южным городом урусов Киевом.

– Мой дед бывал в Кивамане, – робким полушепотом добавил кипчак-переводчик и закатил глаза.

Субудай подумал, что ему, наверное, не доведется уже увидеть этого города – Субудая возьмет небо, а Кивамань возьмет Бурундай, если сумеет уйти отсюда в степь. Только Бурундай – это волк среди овец, но волк с головой барана: зачем он убил, как донесли Субудаю, последнего князя восточного улуса – кто там будет собирать дань?

– Спроси, – приказал Субудай толмачу. – Сколько у великого князя сыновей?

– Александр Ярославич, что княжит в Новгороде Великом, – начал певец, и Субудай в широком рукаве теплого халата из страны джурдже тайком загнул мизинец правой руки. – Андрей Ярославич, Константин Ярославич, Михаил Ярославич, Василий Ярославич…

Пальцы левой руки не гнулись, и Субудай, прислушиваясь к трудным именам, снова начал с того же мизинца.

– Ярослав Ярославич и Даниил Ярославич.

– Пять и еще два, – пробормотал Субудай. – Семь…

Любознательный Читатель. В Новгороде, выходит, сидел в это время будущий Александр Невский? Почему же он не помог хотя бы Торжку?

– Возможно, он и успел помочь, усилив перед приходом орды гарнизон рубежной крепости княжества, отчего, в частности, она и продержалась две недели. И очень может быть, что, выйди он вовремя с новгородской ратью навстречу орде, ему удалось бы уничтожить уже сильно ослабленные отряды Субудая и Бурундая. Но чтоб на это решиться семнадцатилетнему князю, надо было более или менее достоверно знать численность их сил. Ведь беженцы, видевшие, как конная орда заполоняла их маленькие города и села, в один голос уверяли, что безбожные агаряне всюду и несть им числа. И Александр, человек, несомненно, наделенный недюжинным военным талантом, принял правильное решение обороняться с забрал. Академик М. Н. Тихомиров писал: «Новгород был спасен от разорения не благодаря стихиям природы, а мужеством его защитников. У нас, правда, нет данных, позволяющих судить, в чем конкретно проявилось мужество защитников города, но не исключено, что новгородцы на водораздельных местах и в речных долинах преградили лесными завалами и прорубями южные подступы к Ильменю, посылали навстречу орде отряды храбрецов-«сторожей», вступавшие в яростные стычки с авангардом и разведкой Субудая.

36
{"b":"6308","o":1}