ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Вечером снова пришла Нина Сергеевна, передала мне записку. «Дорогой Савва Викентьевич! Ваша замечательная помощница сказала, что Вы заболели. Я требую у нее костыли, чтобы сходить к вам, а она смеется. Легостаев».

– Передайте ему, что завтра навещу его, – сказал я.

– А что он пишет?

– Вас хвалит.

Нина Сергеевна зарделась, ее усталое лицо сделалось очень милым. Она измерила давление, и я попросил опять ввести мне морфий с кардиомином и атропином. Торопливо выполнила мою просьбу, но скоро я почувствовал себя хуже. Холодный кирпич в груди тяжелел, стыли ноги, не хватало воздуха. Невыносимо сипела на потолке лампочка. И скорей бы кончился этот дождь – воздух сразу станет упоительно легким, теплым и сухим. Поздно вечером я послал за Лаймой – у нее был барометр. Радистка прибежала быстро, будто ждала, что я ее позову. Стройная и красивая – сама юность.

– Что обещает твой анероид, Лайма?

– Стрелка идет на «ясно», – улыбнулась она. – Как вы себя чувствуете, Савикентич?

– Спасибо… Погоди-ка, что я тебе хотел сказать? Да! Твой Альберт – золотой парень.

– А я это знаю, – опять засмеялась она.

– Ну, тогда ступай… Постой! Один вопрос.

– Пожалуйста. – Она с готовностью остановилась на пороге.

– Ты разбираешься в электричестве, Лайма?

– Очень немножко. А какой вопрос?

– Почему это моя лампочка зудит?

– Наверно, скоро перегорит.

– Да?

– А вы не волнуйтесь, Савикентич. Я сейчас принесу новую.

Она скоренько вернулась, вспорхнула, как голубка, на стул и сменила мне лампочку. Вот спасибо, девушка, вот спасибо!

А ночью на самом деле прояснело, и дождь кончился. Утром вертолетчик зашел. Он спешил и поэтому не садился, смотрел на меня сверху.

– Вам нагорит за ночной полет? – спросил я.

– Курочкину больше достанется.

– А как вас звать-величать?

– Качин. А что?

– Я напишу в авиаотряд об особых условиях нашего полета.

– Про условия Курочкина лучше напишите. У него не было другого выхода.

– Хорошо.

– Главное – у него выхода не было.

– Ладно, ладно. – Я прощально кивнул ему.

– Говорите еще спасибо, что какой-то борт под Прокопьевском услышал Курочкина, передал нам, а я был в воздухе, – сказал пилот и ушел.

Тут же загремело на огородах. Над крышей звук усилился до предела, и у меня защемило сердце. Потом стрекотанье перенеслось в Бийскую долину, растаяло в горах. Через час мне стало получше от свежего воздуха, плывущего в окно, и хотелось все так оставить, только новая и незнакомая эта слабость ушла бы из сердца, чтоб пришла надежда.

Еда стояла нетронутая на тумбочке, я только выпил стакан парного молока. Оно было не слишком жирным, вкусным, в нем будто бы собрались все чистые соки летних таежных трав. Кто из соседей сподобился на такой подарок? Скорее всего это сестра Ириспе позаботилась, чтоб у меня было хорошее молоко.

Воздухом сбросило газеты на пол, и вошла Нина Сергеевна в халате. Волосы у нее были аккуратно уложены, а на шее цепочка с кулоном.

– Как больной? – взглянул я на нее.

– Спит. А перед этим очень смешную телеграмму составил в Ленинград. Сказал, что приятельнице…

– Послали?

– Лайма отправила.

– Температура?

– Немного повышена.

– На прием много людей?

– Не идут. Знают, что вы больны, а ко мне не идут. Один только турист со вчерашнего дня ждет, просит, чтобы вы его приняли.

– Почему именно я?

– Говорит, что ему нужен врач-мужчина.

– Давайте его ко мне.

– Савва Викентич! Да пусть в район едет или в Бийск.

– Пришлите, пришлите, ничего.

Она привела какого-то жалкого мальчишку в клетчатой куртке. Он смотрел на меня со смятением и отчаянной решимостью в глазах. Я догадался, в чем дело. Сопляк! Нина Сергеевна вышла.

– Давно? – спросил я, следя за его суетливыми движениями.

– Семь дней. – Он смотрел в окно и готов был распустить нюни. – Первый раз в жизни, честное слово, доктор…

Чистый городской выговор и перепуганный вид. Ничего серьезного у него нет. Скорее всего, обычная инфекция. Надо его все же успокоить, он свое уже пережил.

– Одевайтесь. Вам сколько лет?

– Девятнадцать.

– Надо быть серьезнее в ваши годы, юноша.

– Буду теперь, доктор.

Потом он заговорил о том, что ждет друга, который где-то в тайге спасает больного геолога. А то б он сразу в Москву, и уже началась бы новая жизнь, без глупостей. Я слушал и не слушал этот лепет, думая о том, как наш брат, врач общего профиля, иногда крутится-вертится под напором всего. Ты тут и швец, и жнец, и в дуду игрец…

– Можно еще один вопрос, доктор? – Парнишка успокоился и не знал, наверно, что половчее сказать перед уходом. – Мне говорили, что вы знаете иностранные языки.

– Немного.

– Что такое «гриль»?

– Это на каком языке?

– Не знаю.

– И я не знаю.

Странный мальчишка! И очень уж смешно перепугался. Ничего, повзрослеет. Он ушел, неловко поклонившись. С чем только, действительно, не встретишься! Даже Нина Сергеевна, несмотря на ее мизерный стаж, успела у меня познакомиться с болезнями, весьма далекими от ее педиатрии. К сожалению, газеты и журналы, увлекаясь популярничеством, создают о наших медицинских делах довольно превратное впечатление. Пишут без конца об операциях на сердце, об опытах по пересадке органов, о применении кибернетических машин в диагностике, а что, например, выпускник вуза не способен удалить аппендикс, никого ровно не касается. Меня все это всегда раздражает. Зачем говорить о способах завязывания галстука с тем, у кого нет брюк? И хорошо бы еще одну мысль высказать с какой-нибудь высокой трибуны. Не потому ли мы, медики, так бедны, что числимся как бы в сфере обслуживания? А ведь мы фактически, ремонтируя самую большую ценность общества – людей, активно участвуем в производстве! И, наверное, не за горами время, когда те же кибернетические методы и машины позволят с точностью определить наш реальный вклад в общее дело…

Посещения не кончились. Сквозь дрему я услышал с улицы молодые громкие голоса. Иностранцы, что ли? Да, это они, те, что по-свински поступили на Беле. Минуточку, что такое?

– Gis hodiaua tago ni ne plenumis tion…

– La stranga nomo – Piottuh! Gi signifas ruse preskau «koko».

– Finu babilegi!

– Oni parolas, ke li estas tre bona homo…[1]

Вот оно в чем дело! Эсперантисты. И наши, кажется. А я думал, действительно иностранцы, туристы из княжества Лихтенштейн, как об этом кто-то сказал на Беле. Я не говорил на эсперанто с тех пор, как не стало моей Дашеньки. И хотя после ее смерти не встретил ни одного эсперантиста, эту публику, что сейчас болталась у больницы, не хотелось видеть – они подло вели себя на Беле. Для безъязыких иностранцев, возможно, такое поведение еще простительно, но эти-то все понимали! Тракторист, славный и глубокий парень, даже заплакал, когда те двое отказались подтащить больного к вертолету. Испугались дождя и горы «иностранцы из княжества Лихтенштейн»! Птичьи мозги и пустые души, вздумали замаскироваться с помощью этого искусственного языка…

Быстро вошла Нина Сергеевна. В глазах у нее стояли любопытство и недоумение.

– К вам просятся туристы, Савва Викентьевич. Они занимаются эсперанто…

– Знаю. Что они?

– Хотят за что-то извиниться перед вами, а в чем дело, не могу понять.

– Пусть извиняются перед больным.

– Они уже ходили к нему.

– И что?

– Он их встретил нехорошими словами.

– Скажите пожалуйста! А вроде культурный человек…

– Я вот тоже думаю, Савва Викентьевич… Так впустить их?

– Ни в коем случае! Дайте-ка мне перо.

Нина Сергеевна подала со стола авторучку и чистый рецептурный листок. Я написал: «Krom de la vero vi ekscias nenion de la mi. Adiau, gesinjoroj… Via Koko».[2]

– Передайте им, пожалуйста. И пришлите ко мне сестру Ириспе.

вернуться

1

– До сих пор мы не сделали этого…

– Странное имя – Пиоттух! Почти – «петух».

– Кончай трепаться!

– Говорят, что он очень хороший человек… (эсперанто).

вернуться

2

Кроме правды, вы ничего не услышите от меня. Прощайте, господа… Ваш «Петух» (эсперанто).

86
{"b":"6310","o":1}