ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

– Нет, маленькая Нелли, не для плезиру. Только я б такого вам не разрешил, кабы, дурень, вовремя спохватился. Ты б вить все одно не отступилась, Нелли, не мытьем, так катаньем. Зелья штука страшная, вспомни хоть Танатова.

– Сами же, батюшка, говорили в монастыре, что мы с Катькою должны барышне помочь, – обиделась Параша.

– Не единственный то был путь для помощи, ну да ладно, – отец Модест вздохнул.

– Отче, а что станется с Игнотусом? – спросил Роскоф. – Его-то небось не имеет смыслу продавать монгольцам, больно уж он того, хорошо с ними ладит.

– Он умрет, – ответил отец Модест безразличным тоном. – Только не тут, а в Москве.

– Тащить его в Москву, чтоб там убить? – Катя присвистнула.

– Не убить, а казнить, Катерина, ибо убийство есть произвол, а казнь – закон. Зачем его тащить, сам доедет.

– Один?! – Нелли поворотилась столь резво, что отливающий багрянцем черный сук, угодивши под ее сапог, оборотился рычагом, и на ее одежду обрушился целый фейерверк алых головешек.

– Да чего ж ты творишь? – Параша, вскочив, отряхнула подол.

– А тебе уж терять нечего, небось новое платье справлять в Барнауле, – Катя, озорно сверкнув глазами, вытащила голыми перстами два алых угля, завалившиеся за обшлаг Неллиного рукава.

– Ох, Нелли, худо ж ты поняла, что такое Нифонт, – усмехнулся отец Модест. – Много скопилось в его дому вещей наподобие тех зеркал, а еще больше недобрых знаний в памяти их рода. Он проникнет в самое средоточие разума Танатова, он начертает там свою волю железными буквами. И та воля суть воля Воинства. Танатов не должен сгинуть в сих краях, ибо тогда за ним придут другие. Он воротится в столицы и развеет все подозрения относительно сих пределов. Он станет доказывать ошибку свою, говорить, что тайный союз священнический – пустые сказки. Затем он переберет бумаги, что у него есть, так, что, коли в другой раз заподозрят правду, нас пустятся искать в каком другом месте. Мне так по душе дикий Кавказ – пускай там и рыскают. Коли надо, он сам составит нужные записки, чтоб следующие охотники искали на Кавказе. А затем он умрет.

– Как? – быстро спросила Катя.

– Повесится, подобно Иуде, Лютеру и прочим христопродавцам. Нифонту тем проще будет его принудить ко всему тому, что теперь бедняга решительно раздавлен. Вы, Филипп, знаете, что каменщики подобны термитам либо осам – опасны и сильны числом. В какой бы тюрьме не оказался каменщик, в какую бы даль не заехал – он допрежь всего рыщет глазами в поисках своего брата. И всегда находит оного. Здесь же искать некого – и привыкший к круговой поруке с младых ногтей человек растерян. Сил душевных опереться на себя самого у него недостает. Его беда, не наша! – Отец Модест, глядевший на Роскофа, теперь обвел строгими глазами трех подруг. – Вы вправе были о том знать, дети, но теперь забудьте Игнотуса навсегда. Он не стоит, чтоб о нем помнить.

Устав от жара пляшущих языков, Нелли закинула лицо к небу. Звезды, крупные, как ягоды, были ярки, небывало ярки для России. Казалось, им тяжело на черном своем пологе, еще немного, и их сверкающий хрусталь начнет падать на землю ослепительным дождем. Ледяная тоска сжала ее сердце, словно чья-то безжалостная ладонь, – а разжимать не торопилась, все держала и давила.

И поутру ледяная ладонь не разжалась – хотя за хлопотами объятие ее ощущалось слабее. А хлопот вышло немало. Каким-то непостижимым образом вся Крепость уж знала поутру, что Нелли уедет. Перевидаться напоследок заходили почти все, и кабы не было известно, что изрядную часть пути странники пройдут пешком по непрохожим местам, их погребли бы под грудою прощальных подарков. Но все ж досталась Нелли китайская куколка размером с ладонь, в сплошь шитом шелковой гладью платьице и с бриллиантиками в глазах. Кате достался костяной веер, а Параше зеленый с золотом платок, легко умещавшийся в кулаке.

Одним из первых к Нелли забежал Сирин, впрочем просидевший недолго.

– Надобно успеть порадовать письмами вотчима и прочих, а главное стряпчего, кому поручу управленье моим имуществом, – весело пояснил он. – Княсь Андрей сказал, что придут мои эпистолы якобы из Тавриды. Я вить проживу здесь год-другой, покуда не устроятся мои дела. Сдается мне – еще и покуда здешние решительно уверятся, что я никого не выдам. Ну да Бог с этим совсем – я не в обиде. Уж больно любопытно тут пожить, да и сменить дурные знания настоящими. Только одно знай, мальчик с девичьим именем, девочка в мальчишеском наряде, – Сирин, не отводя от Нелли глаз, прижал левую руку к сердцу, а правой коснулся руки Нелли, – я твой должник по гроб жизни. Ласкаюсь встретиться с тобою вновь и оказаться полезну.

– Глядишь и встретимся. – Нелли вздохнула. – Мы вить не этого мира жильцы, а того, и долго нам еще в нем жить. Только уж коли встретимся, ты для меня сладь еще одну змею воздушную – страсть охота прокатиться.

Княжна Арина же покуда прощаться не собиралась.

– Провожу уж вас завтра за Замок Духов, – решительно заявила она. – Я первая оказалась, мне и быть последней.

К вечеру у Нелли уж голова пошла кругом от разговоров и прощаний. Нет, довольно с нее! Как только они все в ум не возьмут, что еще одно слово, и уж никуда она отсюда не уедет! А ей меж тем еще с Венедиктовым разбираться, тож не пустяк!

Нелли не враз заметила, что бормочет эти обиды себе под нос, уж сбегая по крутой лестнице на улицу. Но куда бежать? Повсюду люди, что в вифлиофике, что на стогне, повсюду опечаленные взгляды, повсюду речи о том, как жалко расставаться с маленькою Нелли Сабуровой.

Ну, хоть здесь-то она никого, даст Бог, не встретит! Нелли толкнула тяжелую дверь церковного притвора. Благодетельная темнота, рассеянная лишь источающими запах воска золотыми огоньками, коснулась ее разгоряченного чела, словно речная вода, в кою ныряешь в июльский полдень.

В церкви вправду было пусто. Очень странная Богоматерь смотрела на Нелли из серебряной тонкой ризы. На приподнятых ладонях у ней были шесть мечей, стоявших на собственных остриях – три на деснице, и три на шуйце.

«Умягчение злых сердец», – с трудом разобрала убористую надпись Нелли. Ей показалось, что уж где-то видала она такую икону, быть может – в одном из каменных снов? Во всяком случае, больше всего ей нравится, что икона эта – с мечами.

Нелли неловко, по-мальчишески, преклонила одно колено.

– Богородице Дево, – прошептала она и остановилась, поняв вдруг, что молитвы не помнит. С «Отче наш», сдается, тож не вполне благополучно. Единственною молитвой, слова коей вертелись в голове, был стишок, который заставляла годика в три повторять перед сном Елизавета Федоровна:

Мне пора уже ко сну,
Крепко глазоньки сомкну.
Боже, свет Твоих очей
Над кроваткой будь моей!

Экой стыд! Неужто впрямь так плачевно? Но вроде был учил с нею отец Паисий и «Богородицу» и «Верую»… Слова молитв знакомы, но сама она, выходит, их не скажет без подсказки. И то признаться, все последние годы Нелли разве успевала скороговоркою прошептать перед сном: «Господи, благослови маменьку и папеньку», да и то не всякий раз.

Получалось, что дело плохо.

– Господи, Иисусе Христе и Богородица, – твердо проговорила Нелли, вглядываясь в темный строгий лик. – Простите меня все, что я, оказывается, не умею молиться, и не сердитесь на тех, кто меня не научил. Верно, худо, когда детей не учат молиться не дурные люди, а хорошие. Что ж поделать, коли в такое время я живу. Я не хочу быть беззащитна, я молитвы выучу теперь. А Ты, Пресвятая Дева, дай мне под сенью всех шести Твоих мечей силы, чтоб одолеть гадкого Венедиктова. Аминь!

Нелли вскочила на ноги: ей было весело. Теперь знала она, что сможет без слез проехать мимо Замка Духов, хотя ей, скорей всего, не взобраться больше на него никогда по осыпающимся под ногами голубым камням. Спокойно простится она с гордою Ариной и ни капельки не уронит своей фамилии – хоть она, Нелли, и не из Рюриковичей, но быть в родстве с матерью царевича Георгия дорогого стоит.

125
{"b":"6326","o":1}