ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Без десяти два ночи. До эпизода с веткой комиссар помнил все. Он спросил у бармена, который час. Четверть одиннадцатого, тебе пора спать, приятель. Как бы он ни шатался, с веткой «поцеловался» минут через сорок. Ладно, пусть через сорок пять, со всеми допусками. Не больше, потому что ноги тогда еще слушались его. Значит, он наткнулся на дерево около одиннадцати. Очнулся на выходе с тропы и еще двадцать минут шел до здания. Значит, очнулся в половине второго ночи. Следовательно, между встречей с веткой и жутким пробуждением на тропе прошло два с половиной часа. Черт возьми, два с половиной часа на путь, который обычно занимал полчаса.

Что он мог делать эти два с половиной часа? Он ничего не помнил. Был без сознания все это время? При температуре минус двенадцать? Он бы замерз. Значит, двигался, шел. Или падал, вставал, снова шел и снова падал. Теряя сознание. Алкоголь, мешанина. Он знавал людей, которые буянили всю ночь и ничего об этом не помнили. В камере вытрезвителя они интересовались, что делали накануне, не помня, что избили жену и выбросили в окно собаку. Двух– и трехчасовые пробелы в сознании, а потом свинцовый сон. Как будто пропитанный спиртным мозг отторгал воспоминания, как мокрая бумага оттрогает чернила.

Что он пил? Три порции виски, четыре бокала вина, коньяк. Если бармен – а он спец в этом деле – решил, что его пора выкинуть вон, значит, на то были веские причины. Бармены определяют уровень алкоголя в крови не хуже приборов ККЖ. Бармен увидел, что клиент переступил за красную линию, и даже за деньги не налил бы ему еще одну рюмку. Они такие, эти бармены. За внешностью торговцев скрываются химики, филантропы, морские спасатели. Он нахлобучил ему на голову шапку, это Адамберг помнил очень хорошо.

Вроде все, заключил комиссар и повернул назад. Пьянка и удар по лбу. Бухой и травмированный. Ему понадобилось два с половиной часа, чтобы пройти по этой чертовой тропинке, то и дело падая. Он был настолько пьян, что окутанная спиртными парами память отказалась «записывать» что бы то ни было. Он зашел в этот бар, ища то самое забытье, что прячется на дне стакана. Что ж, он более чем преуспел.

Вернувшись, он чувствовал себя достаточно хорошо, чтобы собрать чемодан и освободить белую комнату. Свободное пространство – вот что он хотел увидеть в Париже. Он чувствовал, что сыт по горло облаками, темными кучевыми облаками, которые сталкиваются друг с другом, как надутые жабы, порождая молнии. Нужно было разъединять облака, резать их на кусочки, класть каждый кусочек в ячейку, на пластинку для обработки, а не кидать в огромную неподъемную сумку. Он станет поступать с подводными камнями так, как его научили в ККЖ, конечно, если сумеет. Он подумал о ближайшем: присутствии в аэропорту Ноэллы, готовой лететь рейсом в 20.10.

Утром головная боль прошла, и Адамберг приехал в ККЖ вовремя, снова припарковал машину под кленом и поздоровался с белкой. Ему становилось легче от повторения этих незатейливых действий. Все коллеги осведомились о его самочувствии, никто не выказал ни малейшей иронии насчет вчерашнего. Теплота и тактичность. Жинетта обрадовалась, что шишка на лбу стала меньше, и снова намазала ее липкой мазью.

Комиссар с удивлением понял, что Лалиберте даже не сообщил французам об эпизоде в «Шлюзе». Суперинтендант изложил версию о ночном столкновении с нижней веткой дерева. Адамберг оценил элегантность умолчания, понимая, сколь заманчиво было посмеяться над историей с бутылкой. Данглар наверняка извлек бы выгоду из его пьяных подвигов, а Ноэль отпустил бы несколько крепких шуток. Впрочем, шутками дело вряд ли бы ограничилось, а дойди эта история до окружения Брезийона, с Фавром могли бы возникнуть сложности. В курсе дела была только лечившая его Жинетта, но и она хранила молчание. Здесь царила такая целомудренная сдержанность, что Зал сплетен сжимался до размеров каморки. В Париже подобная история выплеснулась бы за стены отдела и докатилась бы аж до «Пивной философов».

Один Данглар не спросил, как он себя чувствует. Неотвратимость вечернего вылета ввергла его в боязливое оцепенение, которое он пытался скрыть от квебекцев.

Свой последний день Адамберг провел, как прилежный ученик, ведомый Альфонсом Филиппом-Огюстом, который был настолько же скромен, насколько громкой была его фамилия. В три часа дня суперинтендант приказал закончить занятия и собрал коллег для подведения итогов и прощального банкета.

Деликатный Санкартье подошел к Адамбергу.

– Полагаю, ты вчера перебрал? – спросил он.

– В каком смысле?

– Не поверю, что такой человек, как ты, мог наткнуться на ветку. Ты же любишь лес и тропу знал лучше своих ботинок.

– Ну и?

– Думаю, у тебя что-то не заладилось в расследовании или что-то тебя достало. Ты напился и налетел на ветку.

Следопыту Санкартье самое место на участке.

– Да какая разница? – спросил Адамберг. – Не один ли черт, из-за чего налетаешь на ветку?

– Вот именно. С ветками чаще всего «целуешься» из-за проблем. А тебе – из-за твоего дьявола – следует быть повнимательней. Не жди ледостава, чтобы перебраться на другой берег. Выбрось все из головы, лезь на берег, цепляйся изо всех сил.

Адамберг улыбнулся.

– Не забывай меня, – сказал Санкартье, пожимая ему руку. – Ты обещал известить, когда поймаешь свое привидение. Сможешь прислать флакон жидкого мыла с запахом миндального молочка?

– О чем ты?

– Видел у одного знакомого француза. Мне понравился запах.

– Ладно, Санкартье, пришлю тебе посылку.

Этому человеку для полного счастья не хватает только мыла. На мгновение Адамберг позавидовал желаниям сержанта. Запах миндального молочка прекрасно ему подойдет. Оно будто создано специально для него.

В аэропорту Жинетта еще раз проверила гематому на лбу Адамберга, который озирался по сторонам, выглядывая Ноэллу. Вылет могли вот-вот объявить, а она все не появлялась. Он почувствовал облегчение.

– Если разболится в самолете, выпей вот это. – Жинетта сунула ему четыре таблетки.

Она запихнула в его сумку тюбик с мазью и велела накладывать ее еще неделю.

– Только не забудь, – с опаской повторила она, не слишком ему доверяя.

Адамберг поцеловал ее и пошел прощаться с суперинтендантом.

– Спасибо за все, Орель, и за то, что ничего не сказал коллегам.

– Да ладно, с кем не случается, подумаешь, напился. Нечего языком попусту трепать. Начнут сплетничать – их не остановишь.

Шум двигателей снова привел Данглара в ужас. Адамберг не сел рядом с капитаном, он посадил сзади Ретанкур для неотложной помощи, которую она и оказывала дважды за время полета, так что, когда самолет приземлился в Руасси, все выглядели осоловевшими, кроме Данглара, который отдохнул и был в прекрасной форме. Он целым и невредимым вернулся на парижскую землю, и это привело его в благодушное настроение, заставив смотреть на жизнь с оптимизмом. Прежде чем сесть в автобус, он подошел к Адамбергу.

– Приношу извинения за тот вечер, – сказал он. – Простите меня. Я вовсе не то хотел сказать.

Адамберг кивнул, и все разошлись. Впереди у них был день на то, чтобы прийти в себя.

Вернуться к привычным ощущениям. По контрасту с канадскими просторами, Париж показался ему тесным, деревья – чахлыми, улицы – кишели народом, а вместо белок летали голуби. А может, он сам сдулся за время поездки? Ему нужно было подумать, разделить образцы на ниточки и волоски, он помнил об этом.

Приехав домой, он сварил настоящий кофе, сел за кухонный стол и принялся за непривычное дело организованного размышления. Картонная карточка, карандаш, пластинка с ячейками, частицы облаков. Но результатов, достойных лазерного скальпеля, он не получил, за час записав совсем немного.

Мертвый судья, трезубец. Рафаэль. Когти медведя, озеро Пинк, дьявол в святой воде. Ископаемая рыба. Предупреждение Вивальди. Молодой отец, два Лабрадора. Данглар. «По моему понятию, вы – законченный кретин, комиссар». Добряк Санкартье. «Лови своего проклятого демона и, пока не поймаешь, не высовывайся». Пьянка. Два с половиной часа на тропе. Ноэлла. Избавился. И все. Полный сумбур. Во всей этой невнятице просматривался один положительный момент – он избавился от сумасшедшей девки, и это была финальная точка со знаком плюс.

30
{"b":"633","o":1}