A
A
1
2
3
...
55
56
57
...
69

Ванту и Субиз встали в один ряд с Винд и Отан [5]. Четыре олицетворения ветра. Адамберг включил свет, сел за бюро и составил список жертв, ища комбинации и связь между двенадцатью именами, но не нашел ничего, кроме первых четырех слов.

Ветер. Воздух. Одна из Четырех Стихий вместе с Огнем, Землей и Водой. Возможно, судья хотел собрать своего рода космогонический пасьянс и стать повелителем четырех стихий. Богом наподобие Нептуна с трезубцем или Юпитера с молнией. Комиссар нахмурился и перечитал список. Только фамилия Бразилье [6] могла ассоциироваться с огнем или костром. Ни одна другая фамилия не имела ничего общего ни с огнем, ни с землей, ни с водой. Он устало оттолкнул от себя список. Неуловимый старик, выстраивающий непонятную цепочку убийств. Он вспомнил Юбера – столетнего старика из своего детства, который едва мог двигаться. Он жил на верхней улице и орал из своего окна всякий раз, когда взрывалась жаба. В восемьдесят пять он спустился бы вниз и задал им трепку. «На пятнадцать лет моложе».

Адамберг выпрямился и положил ладони на стол. Слышать других, сказала Ретанкур. А доктор Куртен был категоричен. Нельзя игнорировать его мнение профессионала только из-за того, что оно не совпадает с его собственными знаниями. «На пятнадцать лет моложе». Судье было девяносто девять лет, потому что он родился в 1904 году. Но разве дьяволу есть дело до метрики?

Адамберг сделал несколько кругов по комнате, схватил куртку и выскочил на улицу. Вышагивая по прямым улицам городка, он оказался у парка, где стояла в ночной тени статуя кардинала. Ловкий правитель, не чуравшийся мошенничества. Адамберг сел рядом с памятником, подтянув колени к подбородку. «На пятнадцать лет моложе». Предположим. То есть он родился в 1919-м, а не в 1904-м. Значит, сегодня ему восемьдесят четыре, а не девяносто девять. В этом возрасте старый Юбер еще забирался на деревья, когда подстригал их. Да, судья всегда выглядел моложе своих лет, даже несмотря на седину. Посчитав на пальцах, Адамберг определил, что в начале войны ему было двадцать, а не тридцать пять, а в 1944-м – двадцать пять. Почему именно 1944-й? Адамберг поднял глаза на бронзовое лицо кардинала, как будто тот мог ответить на этот вопрос. Ты все прекрасно знаешь сам, мой мальчик, словно бы говорил ему человек в красном. Мальчик и впрямь знал.

1944 год. Труп с тремя ранами, расположенными строго по прямой линии. Он исключил это убийство из списка по причине молодого возраста убийцы: парню было двадцать пять, а не сорок. Адамберг уперся лбом в колени, чтобы сосредоточиться. Мелкий дождик обволакивал его туманным коконом у ног хитроумного кардинала. Комиссар терпеливо ждал, пока давние факты выплывут из тумана или безымянная рыба вынырнет из древнего ила озера Пинк. Речь шла о женщине. На ее теле три раны. Убийству предшествовала история с чьей-то гибелью в воде. Когда? До убийства? После? Где? В болоте? В пруду? В Ландах? Нет, в Солони. В пруду в Солони утонул мужчина. Отец. После его похорон и была убита эта женщина. Из глубин памяти всплывала фотография в старой газете. Лица отца и матери, над ними заголовок. Это событие серьезно потрясло общественное мнение, раз удостоилось специальной вкладки в газете: нетерпеливое ожидание высадки союзников задвигало все остальное на задний план. Адамберг сжал кулаки, мучительно вспоминая заголовок.

«Трагическое убийство матери в Солони». Вот так называлась статья. Подчиняясь инстинкту, Адамберг не шелохнулся. Всякий раз, когда смутная мысль начинала пробиваться на поверхность из глубин подсознания, он замирал из страха спугнуть озарение, как удильщик – клюющую рыбу. Он подсекал ее, подтащив к берегу, уверившись, что она не сорвется. После похорон единственный двадцатипятилетний сын утонувшего убил свою мать и сбежал, но остался свидетель – то ли слуга, то ли служанка, – парень оттолкнул его, убегая. Поймали его или нет? Неужели ему удалось раствориться во время высадки союзников и освобождения? Адамберг не знал, он не углублялся в подробности этого дела, потому что убийца был слишком молод для судьи Фюльжанса. «На пятнадцать лет моложе». Значит, Фюльжанс мог быть виноват. В убийстве матери. Вилами. В памяти внезапно всплыли слова майора Мордана: «Его первородный грех, его первое убийство. То, что порождает призраков».

Адамберг подставил лицо дождю и начал кусать губы. Он заблокировал все убежища призрака, вынудил привидение к реинкарнации и нашел первородный грех. Он набрал в темноте номер Жозетты, надеясь, что дождь не повредит обнажившиеся лапки аппарата.

Услышав голос старушки, он подумал, что выбрал самого результативного из своих коллег. Худенькая помощница с хитрым личиком, бродящая в тапках и серьгах по неизведанным подземельям. Интересно, какие она надела сегодня? Жемчужные или золотые, в форме листка клевера?

– Жозетта? Я вас не отрываю от дела?

– Вовсе нет. Я шарю в одном швейцарском сейфе.

– Жозетта, в гробу был песок. Мне кажется, я нашел первое убийство.

– Подождите, комиссар, я возьму ручку.

Адамберг услышал в глубине коридора громкий голос Клементины.

– Говорят же тебе, он больше не комиссар.

Жозетта в двух словах пересказала подруге историю с песком.

– Слава богу, – прокомментировала та.

– Пишу, комиссар, – сказала Жозетта.

– Мать, убитая сыном в сорок четвертом году. Это случилось до высадки союзников, в марте или в апреле, все произошло в Солони, после похорон отца.

– Три раны в линию?

– Да. Двадцатипятилетний убийца скрылся. Ни фамилии, ни места я так и не вспомнил.

– И это очень старая история. Похороненная под спудом лет. Буду работать, комиссар.

– Снова ты называешь его комиссаром, – пробурчала где-то в глубине квартиры Клементина. – Такова жизнь, Жозетта.

– Звоните мне в любое время.

Адамберг спрятал телефон и медленно побрел к гостинице. Каждый внес свою лепту в эту историю. Санкартье, Мордан, Данглар, Ретанкур, Рафаэль, Клементина. Ну, и Вивальди, конечно. Доктор Куртен. Кюре Грегуар. И даже кардинал Ришелье. Возможно, даже Трабельман со своим чертовым собором.

Жозетта позвонила ему в два часа ночи.

– Так, – сказала она. – Мне пришлось влезть в Национальный архив и заглянуть на чердак полиции. То еще дельце.

– Сожалею, Жозетта.

– Да нет, все в порядке. Клеми сварила мне кофе, добавила арманьяк и поджарила гренки. Обхаживала меня, как подводника, готовящего торпедную атаку. Двенадцатого марта сорок четвертого года в деревне Коллери, в Луаре, состоялись похороны Жерара Гийомона, умершего в возрасте шестидесяти одного года.

– Он утонул в пруду?

– Да. Что это было – несчастный случай или самоубийство, – осталось невыясненным. Его лодка дала течь и затонула на середине пруда. После похорон и поминок сын усопшего – Ролан Гийомон, убил свою мать – Мари Гийомон.

– Я помню, что там был свидетель, Жозетта.

– Да, кухарка. Она услышала вопль, начала подниматься по лестнице, и парень сбил ее с ног. Он выбегал из комнаты матери. Кухарка нашла свою хозяйку убитой, Больше в доме никого не было. Никто не сомневался, кто убийца.

– Его задержали? – с тревогой спросил Адамберг.

– Нет. Предполагали, что он пошел в маки и мог там погибнуть.

– Вы нашли его фотографии? Газетные снимки?

– Ни одного. Шла война, сами понимаете. Кухарка умерла, я проверила в архивах. Комиссар, а разве наш судья мог быть тем убийцей? Ведь ему в сорок четвертом исполнилось сорок.

– Жозетта, он на пятнадцать лет моложе.

Адамберг бродил по узким улицам Коллери, спиной чувствуя, что из-за занавесок за ним наблюдают. Убийство произошло пятьдесят девять лет назад, а ему требовалось найти живую память. Маленький городок пропах мокрой листвой, ветер разносил по окрестностям затхлый запах зеленых прудов Солони. Ничего общего с величавым порядком, царящим в Ришелье. Небольшое местечко с разномастными теснящимися в ряд домами.

вернуться

[5] Ventou – от фр. vent, ветер. Soubise (фр.) – легкий ветерок. Wind (англ.) – ветер.

вернуться

[6] Brasilier (от фр. brasier) – костер.

56
{"b":"633","o":1}