ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Эй! Господа, какая муха вас укусила? — воскликнул Робин.

— Если твое копье хорошо колет, то моя палка хорошо бьет, прекрасный рыцарь! — приговаривал разгневанный монах.

Аллан со смехом отбивал атаки монаха, однако, увидев кровь, капавшую из-под его рясы и обагрявшую траву, он понял, что тот вправе гневаться, и тут же попросил своего противника прощения. Монах, глухо ворча, опустил палку, на лице его появилась гримаса боли, и, потирая место пониже спины, он ответил юному лучнику, спрашивающему о причине спора:

— Да вот они, эти причины: стыдно и преступно прерывать благочестивые размышления такого святого человека, как я, и колоть его острием копья в то место, где и костей-то нет.

Аллану пришло в голову разбудить монаха, пощекотав ему бедро копьем; он, безусловно, хотел пошутить, а не ранить до крови бедного Тука, и потому по всей форме принес ему свои извинения; они помирились, и маленький отряд двинулся по дороге в Ноттингем. Менее чем через час они добрались до города и поднялись на холм, на вершине которого высился феодальный замок.

— Мне откроют ворота замка, когда я скажу, что пришел поговорить с бароном, — сказал Аллан, — ну а вы, друзья мои, какую найдете причину, чтобы вас пропустили вместе со мной?

— Об этом вы, милорд, не беспокойтесь, — ответил монах. — В замке живет одна девушка, а я ее исповедник и духовный наставник, и эта девушка распоряжается как ей угодно стражей подъемного моста; благодаря ей я могу войти в замок и днем и ночью; но остерегитесь, прекрасный рыцарь, обращаться с бароном так грубо, как со мной, иначе вы испортите себе все дело, ведь это настоящий лев, которого вы собираетесь потревожить в его логове, так что постарайтесь быть помягче, не то — горе вам, сын мой.

— Я буду мягок и тверд одновременно.

— Да наставит вас Бог! Но вот мы и пришли, глядите. И мощным голосом монах воскликнул:

— Да будет с тобой благословение моего высокочтимого покровителя, великого святого Бенедикта, и да ниспошлет он всяческие блага тебе и твоим домочадцам, Герберт Линдсей, страж порот замка Ноттингем! Позволь нам войти: я пришел с двумя друзьями: один хочет переговорить с твоим хозяином о весьма важных делах, второму надо подкрепиться и отдохнуть, а я, если ты позволишь, дам твоей дочери духовные наставления, в которых она нуждается.

— Как, это вы, веселый и честный брат Тук, перл монахов Линтонского аббатства? — сердечно приветствовали его изнутри замка. — Добро пожаловать вам и вашим друзьям, дорогой мой господин.

И тут же подъемный мост опустился и путники вошли в замок.

— Барон уже удалился в свои покои, — сказал привратник Герберт Линдсей Аллану, который хотел, чтобы его немедленно провели к барону, — и, если вы явились к нему не с мирными речами, я посоветовал бы вам отложить свидание на завтра, потому что сегодня вечером барон пребывает в великом гневе.

— Он, должно быть, болен? — спросил монах.

— У него подагра в плече, и он претерпевает муки ада; оставшись один, он скрипит зубами и требует помощи, а если к нему подходят, впадает в бешенство и грозит убить всякого, кто осмелится сказать ему хоть слово утешения. Ах, друзья мои, — грустно добавил Герберт, — с тех пор как в Святой земле под Иерусалимом барон был ранен сарацинской кривой саблей в голову, он потерял и терпение, и здравый смысл.

— Его ярость меня мало беспокоит, — ответил Аллан, — я хочу немедленно говорить с ним.

— Как вам угодно будет, сударь. Эй! Тристан! — окликнул сторож проходившего по двору слугу. — Скажи-ка мне, в каком настроении его светлость?

— А все в том же, буйствует и рычит, как тигр, потому что лекарь сделал лишнюю складку на его повязке. Представьте себе только, господа, барон пинками выгнал бедного лекаря, а потом схватил кинжал и принудил меня вместо доктора делать ему перевязку, при этом угрожая мне, что при малейшей моей оплошности он мне нос отрежет!

— Заклинаю вас, сэр рыцарь, — печально сказал Герберт, — не ходите сегодня к барону, обождите.

— Ни минуты, ни секунды не стану ждать, проводите меня в его покои.

— Вы требуете этого?

— Требую.

— Ну, да хранит вас Господь! — сказал старый Линдсей и перекрестился. — Тристан, проводите этого господина.

Тристан побледнел от страха и весь затрясся; он уже радовался тому, что целым и невредимым ускользнул из когтей этого свирепого зверя, и коксе не собирался лезть снова к его логово, справедливо опасаясь, что гнев барона может поразить и гостя, и его провожатого.

— Его светлость, без сомнения, предупрежден о визите этого господина? — несколько смущенно спросил он.

— Нет, друг мой.

— Не позволите ли вы мне тогда предупредить его светлость?

— Нет, я пойду с вами, ведите меня.

— Ах, — горестно воскликнул бедняга, — я погиб!

И он ушел в сопровождении Аллана, а старый ключник, смеясь, сказал:

— Бедный Тристан поднимается по лестнице в спальню барона с таким видом, будто идет на эшафот. Клянусь святой мессой, сердце у него, должно быть, гак и стучит! Но я здесь прохлаждаюсь, храбрецы мои, а мне нужно проверить часовых на крепостных стенах. Брат Тук, мою дочь ты найдешь в буфетной, отправляйся туда, и, если Богу угодно будет, я туда тоже через часок приду.

— Благодарю тебя, — ответил монах.

И в сопровождении Робин Гуда он углубился в лабиринт переходов, коридоров и лестниц, где Робин уже тысячу раз заблудился бы. Брат Тук же, наоборот, отлично знал здесь все: он чувствовал себя в Ноттингемском замке не менее привычно, чем к Линтонском аббатстве, и не без некоторого самодовольства, уверенно и спокойно, как человек, давно приобретший определенные права, постучал в конце концов в дверь буфетной.

— Войдите, — послышался свежий девичий голос.

Они вошли; увидев великана-монаха, хорошенькая девушка лет шестнадцати-семнадцати, вместо того чтобы испугаться, стремительно подбежала к ним, кокетливо и благожелательно улыбаясь.

«Ага! — сказал себе Робин. — А вот и невинное духовное чадо святого отца! Честью клянусь, красивая девочка: глазки искрятся весельем, губы яркие и улыбаются — одним словом, самая хорошенькая христианка, какую я когда-либо видел».

Робин не сумел скрыть, что красота любезной девушки произвела на него большое впечатление, и поэтому, когда прелестная Мод протянула ему обе свои маленькие ручки, чтобы приветствовать его приход, добрый брат Тук воскликнул:

— Не довольствуйся руками, мой мальчик, а целуй ее прямо в губки, в алые губки, оставь скромность — это добродетель дураков.

— Фи! — сказала девушка, насмешливо качая головой. — Фи, как вы смеете такое говорить, отец мой?

— «Отец мой, отец мой!» — с фатоватым видом повторил монах.

Робин последовал его совету, хотя девушка все же слабо сопротивлялась; Тук вслед за ним наделил свою духовную дочь сначала поцелуем прощения, потом поцелуем примирения… одним словом, нужно признать откровенно, что Мод к нему относилась скорее как к поклоннику, нежели как к наставнику, а манеры монаха весьма мало соответствовали его сану.

Робин заметил это и, пока они пили и закусывали за столом, который накрыла для них Мод, самым невинным тоном заявил, что монах не очень-то похож на грозного и почитаемого духовника.

— В некотором оттенке близости и приязни в отношениях родственников нет ничего предосудительного, — ответил монах.

— Ах, так вы родственники? А я и не знал!

— И близкие, мой юный друг, очень близкие, но не до такой степени, когда запрещено вступление в брак: мой дед был сыном одного из племянников двоюродного брата двоюродной бабушки Мод.

— Ну, теперь с родством все ясно.

Мод покраснела и взглянула на Робина так, будто просила пощадить ее. Бутылки опустошались, кружки стучали по столу, в буфетной звенел смех и слышался звук поцелуев, сорванных с губок Мод.

И тут, в самый разгар веселья, дверь буфетной внезапно отворилась и на пороге появился сержант в сопровождении шести солдат.

Сержант галантно поклонился девушке и, строго взглянув на сотрапезников, спросил:

15
{"b":"6330","o":1}