ЛитМир - Электронная Библиотека

– Гунсунь Ян? – уже не шипела, а рычала звезда на моего друга, сделавшего ей неудачный комплимент. – Да что может эта старая боевая лошадь? Махать над своей мятой меховой шапкой двумя тупыми мечами? Это, по-вашему, танец? Да вы бы, сударь, видели, как она два месяца назад спотыкалась под «Следя за месяцем в стране брахманов»! Гунсунь Ян – живой труп! Она чудовище! Хотя очень неплохо зарабатывающее чудовище, между прочим!

Никто и никогда, наверное, не сможет до конца завоевать эту невероятную страну, где только в столице – до двух миллионов жителей. Но то – воины и армии, а вот лютни и литофоны из Западного Лян, флейты из Бухары, мальчики-танцоры из Чача и целые труппы актеров из моего города – все это светловолосое воинство с синими и зелеными глазами победило империю всерьез и окончательно. В двух столичных кварталах, полностью отданных музыкальным и танцевальным училищам, педагогами стали, кажется, уже одни только согдийцы, в придачу к тюркам Великой Степи и людям из Кашмира и Магадхи. Так что у великой Меванчи конкурентов было такое же великое множество – даже без учета «живого трупа» Гунсунь Ян, любимой уже одними лишь сановными стариками.

И все же то выступление ее на нашем рынке запомнилось мне надолго. Может быть, я слишком давно не был дома и не видел, что сталось с нашими танцами.

Для начала я широко открыл глаза, увидев вдобавок к лакированному барабанчику из Кучи длинный литофон, большой барабан на красной станине и еще целую коллекцию гонгов. Три человека только для того, чтобы производить грохот? Кто услышит за ним голос флейты?

Но флейты тут не было вообще. Были рвущие, стонущие голоса скрипок из Ху, игравших с невероятной мощью. И была полураздетая Меванча, с волосами в жемчужной сетке и такой же сетке, еле закрывающей грудь, – «дева с Запада, кружащаяся в вихре».

Вихрь оказался первым же танцем, с места в карьер, и ритм ревущих гонгов с барабанами был быстрее, чем грохот копыт, еле касающихся земли в галопе. Потом был танец в знаменитом малиновом костюме с парчовыми рукавами и в зеленых узорчатых панталонах – помню круг потрясенных лиц вокруг, застывших вплоть до того момента, когда Меванча, уже сбросившая одежду и оставшаяся в одних занавесями свисающих с ее плеч и талии ожерельях, замерла на одной ноге, перекинув левую через чуть согнутое колено правой.

Тут толпа заревела, к ногам звезды полетели уже не монеты, а целые кошельки.

Еще Меванча танцевала на шаре под знакомые всем «Три тюркских плоскогорья», и на лице ее комический испуг чередовался с чувственной улыбкой. А потом скрипки из Ху начали отбивать совсем бешеный ритм, не хуже гонгов и барабанов, и то был совершенно новый, не виданный еще мною танец.

Для этого танца ей понадобился Сангак.

Резким движением протянула она руку моему другу, сидящему у самой кромки ковра, рука эта изогнулась, ладонь сделала всем понятное движение, это была просьба – да нет, команда – «встань».

Сангак не очень уверенно поднялся на ноги, и танцовщица, втолкнув его на середину своего ковра, закружилась вокруг него, как вокруг каменного истукана, будто бы не касаясь его даже мизинцем. Было похоже, что вот сейчас она врежется в эту твердо стоявшую, чуть расставив ноги, скалу и разобьется, – но каждый раз бешеная череда поворотов обводила ее вокруг него (а Сангак только моргал, глядя прямо перед собой). Дальше она отталкивалась от него, как волна о берег, и отлетала снова. И, наконец, перекувыркнулась через его плечо так, что только мелькнули ноги, приземлилась сзади и, изогнувшись до земли и держа Сангака за пояс, замерла в абсолютной тишине – потому что тут весь громогласный оркестр замолчал сразу, на рвущем уши аккорде.

Сангак стоял очень прямо, он боялся пошевелиться, и лицо его было строгим и серьезным.

Помню, уже во время второго ее танца мне показалось, что в ее движениях было нечто не совсем обычное для танцовщицы. Феноменальная легкость прыжка. Кошачьи приседания ног, не знающих усталости. Ленивая грациозность движения плеч. И этот прыжок через плечо стоящего мужчины – он был так странно похож на мгновенный бой одного из «невидимок» с громилой, атаковавшим судью Сяо.

– Юкук, – сказал я шепотом сидевшему рядом со мной ветерану. – Ты тоже видишь то, что я вижу?

– Как же не увидеть, – покивал головой он. – Из женщин-воинов. И не бывших. Я и сегодня не посоветовал бы никому попадаться под ее меч. Да что там меч, такая может убить и пальцем.

Хрупкое создание с застенчивыми голубыми глазами как-то на редкость быстро поселилось после этого в комнатах над рестораном Сангака. Все хихикали над ее именем, означавшим «кошечка», или «тигренок», – дело в том, что «юкук» (а это вообще было не имя, а кличка, имени его никто не знал) означало «сова», меня часто называли «ястребом» – в общем, набирался целый императорский зоопарк.

Повара, счетоводы, приказчики лавок – все краешком глаза наблюдали за Меванчей и Сангаком, вплоть до того вечера, когда все увидели, как они сидят рядышком и спокойно молчат, не испытывая от этого никакой неловкости. Тут всем и все стало ясно, и единственное, что еще обсуждалось, – как они «это» делают: стоя, что ли, со спиной Меванчи, прижатой к стене? Тяжесть туши моего друга делала все прочие варианты рискованными.

… – Коня, – сказал я, наконец поняв, что интересных новостей сегодня больше не ожидается, а Юкука, беседующего с некромантами, можно будет выслушать только завтра. Был четвертый день недели, я мечтал успеть немножко поспать и еще – чтобы Лю сегодня вечером оставила нас с моей прекрасной актрисой совсем одних. Пусть она, сославшись на нездоровье, отправится куда-нибудь подальше, в дом, – изучать мои свитки или что угодно еще.

И мечта эта, как ни странно, сбылась.

… – А ты, оказывается, еще и воин, – сказала прекрасная актриса, водя пальцем по моей спине. – Лю, конечно, тонкая душа – как это она догадалась, что сегодня мне хотелось хоть немножко тихо полежать с тобой. Но какие-то вещи она, знаешь ли, не понимает. Для нее ты торговец с Запада, и только. Но просто торговцы – они, как бы это сказать, не такие. Ты, может быть, и торговец, но совсем не простой… И твои шрамы… А вот этот шрам – от меча? Да еще в таком опасном месте, прямо под левой лопаткой.

– Кинжал, – сказал я. – Скользнул по ребру, ушел в сторону, порвал кожу. Я, помнится, даже не успел заметить, как это произошло, – не до того было: очень быстро все произошло. А если бы не скользнул, то меня бы здесь не было.

– А вот это, – продолжила свои исследования она, нимало не впечатляясь моим кратким рассказом, – вот это, на правом плече: круглая, маленькая такая штука. Это, конечно, стрела. Расскажи, что чувствуешь, когда в тебя попадает стрела? Это очень плохо?

– Ничего хорошего, – вздохнул я. – Сначала в тебя как будто ударяет кулак – в моем случае тут, сзади, в правое плечо. И вроде бы больше ничего не происходит. Скачешь себе дальше… Но потом замечаешь, что не можешь пошевелить правой рукой и плечом – что-то мешает, что-то держит: очень странное чувство. И это понятно: стрела просто скалывает, как заколка для прически, и броню, и одежду с двух сторон, спереди и сзади. Боли сначала почти никакой – в битве часто бывает, что боль приходит не сразу. Но потом ты смотришь вниз и видишь, что у тебя из плеча торчит вперед что-то острое и красное. До тебя не доходит сначала, что это: неужели твоя собственная кость? Как она тут оказалась, почему?

Актриса прерывисто вздохнула, подпирая голову кулачками и не сводя с меня глаз.

– Но все-таки, – продолжал я, – постепенно ты начинаешь что-то понимать. И быстро думать: если сразу не вытаскивать стрелу – можно еще немного проскакать к своим и попросить помощи. Главное же – если она попала не в плечо, а чуть левее и ниже, то скоро твоя кровь зальет всю грудь изнутри, перед глазами у тебя начнет появляться серый туман, и ты упадешь с коня, и тогда никакой надежды… И вот ты скачешь и думаешь: не может быть, чтобы это происходило именно с тобой, ведь все шло так хорошо, да и вообще – ты до сих пор жив и в седле, может быть – все не так и страшно?.. Ну а дальше надо ее все-таки вытаскивать, и вот это очень, очень плохо.

15
{"b":"6343","o":1}