ЛитМир - Электронная Библиотека

И что же? В этот же вечер на ужин ему подали, чтобы утешить, блюда, которые он особенно любил. И владыка мира разъярился снова, потому что во всех них он не обнаружил никакого вкуса!

Повара были лишены должности, каждого из них наказали тридцатью ударами палки – «чтобы лопнула кожа и обнажилось мясо». Столько же досталось слугам, которые попытались убрать битую властителем посуду.

Но все устроилось, когда к восходу луны глава дворцовых евнухов Гао Лиши вернул во дворец Гуйфэй, и император вскочил с кресла со словами: «Юй Хуань! Юй Хуань вернулась!»

Так что нетрудно представить себе, что ждало бы меня, реши Яшмовый Браслетик поиграть, с моей помощью, чувствами своего повелителя.

А ведь такая перспектива была вполне возможной.

Не так уж давно, если верить народному гласу, на госпожу Ян снизошло весеннее безумие. Она отправила служанку за князем Нин, младшим братом императора, известным великолепной игрой на флейте.

Эта пара начала свой концерт в садовом павильоне, и ехидные поэты вскоре после этого сложили стих о том, что «в тихом грушевом саду, скрытая от посторонних взоров, она играла на яшмовой дудочке князя». Надо ли говорить, что называется в этой прекрасной стране «яшмовой дудочкой».

А затем произошла невероятная история. Понятно, что Гуйфэй за ее забавы изгнали из дворца. После чего она укрылась в доме двоюродного брата Яна, который составил совершенно чудовищный план по схеме «смерть и возрождение».

Брат пошел к императору и предложил предать несчастную казни. Впрочем, предварительно он договорился кое о чем с евнухом Гао Лиши, и достойный Гао, которому по его должности полагалось, в числе прочего, казнить провинившихся женщин дворца, сыграл свою роль блестяще.

Слугу, отправленного императором со смертным приговором, властитель возвращал с полдороги несколько раз. Но кончилось все неожиданно: император скомандовал «выполнять». И никого уже не отзывал.

Этого Гуйфэй не ждала. Тем большего восхищения достойны ее дальнейшие действия.

Она отрезала волосы.

И произнесла: «Все, что у меня было, все, чем я обладала, было милостиво предоставлено мне императором! Мои – лишь кожа и волосы! Мне нечем больше отблагодарить его величество за всю его доброту».

И когда очередной слуга, из тех, что грамотно управлялись невидимой рукой Гао Лиши, вложил императору в руки тяжелый теплый пучок черных шелковистых волос, началось неописуемое.

И только тихие слова о том, что господин Гао все-таки ждет «последнего указания», привели властителя в чувство.

Дальше был банкет, много музыки и танцев.

И это было неплохо. Но что мне меньше всего нравилось в этой истории – что с тех пор в столице что-то не видно было князя Нин. И никого, похоже, его судьба не интересовала.

Еще я – как и вся империя – знал, что чуть не перехитривший сам себя Ян, двоюродный брат Гуйфэй, был, собственно говоря, премьер-министром державы Ян Гочжуном. Как, одновременно, и держателем более сорока других должностей, в том числе и должности императорского наставника – что бы это ни значило. Очень интересный человек: бывший гвардейский офицер, он был известен в столице своими конями. Если где-то в мирный полдень (или вечер, или утро) вы слышали грохот дикого галопа, а потом храп поднимаемого чуть ли не на полном скаку на дыбы ферганского коня, чертящего задними копытами борозды в песке, это означало, что приехал господин Ян.

И это был тот самый человек, чья канцелярия готовила Второй Великий западный поход.

Кто там еще окружал прекрасную Ян? Ее сестры, безуспешно пытавшиеся пробраться в императорскую постель, – жены властителей княжеств Хань, Цинь и Го, ежегодно получавшие из казны императора на свое содержание до миллиона. Были и их родственники. И надо ли говорить, что народ их совершенно не любил. А вот саму госпожу Ян… по странным причинам, известие о том, что на той неделе на прекрасную женщину можно будет посмотреть издалека, с другого берега озера, где она будет на императорском банкете и празднике любования цветами, – такие разговоры вызывали в столичных жителях сладостный трепет. Ее боготворили. Она была живым символом всего прекрасного, что есть в этой жизни. Она была нескончаемым спектаклем о любви и красоте.

Но для меня начался уже совсем другой спектакль, и куда менее приятный, размышлял я. Актрисы Юй Хуань больше нет, есть другая, совсем другая женщина. Хотя – то же тело, белое с легким лимонным оттенком, те же длинные, убегающие куда-то к вискам глаза, та же улыбка… Но все остальное изменилось.

Когда надвигается война, внутри живота человека поселяется какой-то жесткий предмет – как будто сжатый кулак. И это меняет человека целиком – пусть даже внешне все остается прежним, и сам человек рысит к воротам столицы в полном парадном облачении западного торговца (колпак, длинный халат сине-зеленых тонов), на предназначенном как раз для таких случаев красавце-ферганце, в сопровождении почетного эскорта.

Столица задыхалась от жары шестого месяца. Толстые чиновники в шапках, приколотых шпилькой к пучку волос на затылке, из-под которых к их бородкам ползли струйки пота, предпочитали ехать уже не верхом, а в повозках. Потемневшая листва висела неподвижно. Вся улица, по которой я продвигался к цели, замерла – только по серой черепице каменной стены молча шел от одного пятна света к другому недовольный кот.

Но и эта жара, и эта листва, и даже ни в чем не повинный кот – все уже было частью начавшейся для меня войны.

Более того, именно в этот день она началась для меня по-настоящему – с пустякового эпизода, на который я даже сначала не обратил внимания.

Он произошел в парке, летнем императорском парке на юго-востоке от столицы, на берегу речки Цзюй, с его мощными стенами для прогулок, воздвигнутыми над сплошной зеленью. Ехал я туда по приглашению Гуйфэй, которое получил совершенно открыто, для участия в чрезвычайно важном банкете.

– Я просто хочу видеть тебя чаще. Почему нет – ты ведь, как я узнала, известный торговец, тебя приглашают на императорские церемонии. Так что мы можем иногда видеться официально. Как это будет забавно – смотреть друг на друга строгим взглядом и держать себя в руках, – сказала мне она. – И еще я хочу сделать тебе подарок: научиться, наконец, произносить твое имя по-настоящему. Мань…

– Ма-ни-ах, – сказал я. – Нанидат Маниах.

– О, нет, нет, сначала просто Мань-ни-а… Как?..

Банкет в овеваемой ветерком беседке был действительно великолепен, драгоценная наложница императора сама разливала вино в маленькие плоские керамические чашечки, выпивала первой и, как положено, показывала всем, чуть-чуть переведя дыхание, что чашечка пуста. За столом блистали мужчины как ханьской, так и прочих национальностей, дерзкие и почтительные одновременно. И что-то неуловимо общее в них было. Что? Явно нечиновный вид? Бесспорно умные глаза?

Тут еще одна придворная дама провозгласила состязание поэтов, и после короткой перебранки темой была избрана фамилия дамы – Ма, то есть «лошадь».

Первым, помнится, читал стихи самый неприятный из собравшихся – не очень молодой чиновник на редкость скучной внешности, с длинными, тощими, свисающими до подбородка усами и совершенно не запоминающимся лицом. Чиновник этот (звали его господин Ду) чувствовал себя в нашей блистательной компании неуютно, стыдясь своего не очень нового и слишком жаркого для такой погоды халата. А таких людей я никогда не любил, потому что от ущемленных завистников добра не жди.

Его творчество, впрочем, было не совсем обычно – стих был как-то вызывающе прост и очень короток. Помнится, речь там шла о заболевшем коне, и концовка звучала примерно так:

Ты по сути ничем
Не отличен от прочих коней,
Ты послушным и верным
Остался до этого дня.
Тварь – как принято думать
Среди бессердечных людей, —
Ты болезнью своей
Глубоко огорчаешь меня.
21
{"b":"6343","o":1}