ЛитМир - Электронная Библиотека

Ко мне в результате несли всех воинов, как «черных халатов», так и своих, согдийцев. Я спал там, где падал, ел не помню что среди жуткой вони мочи, кала и разлагающихся ран.

Но у Сангака ничего не разлагалось. Через неделю после битвы он, с обвисшей мешками кожей, заросший щетиной, жуткий, мог уже есть даже свое любимое мясо.

– Я больше не воин, – отрешенно сказал он мне, аккуратно, двумя пальцами правой руки перекладывая на коленях только что заново завязанный мной обрубок левой.

– Что ж, еще можно быть торговцем, как я, путешественником. Увидишь дальние страны, интересных людей. И их даже необязательно будет убивать или грабить, – развлекал его я разговорами. – А потом – не придумать ли нам полукруглый, маленький, длинный щит на левую руку, заходящий за локоть и надевающийся сверху вот так, – показал я.

– Но он же будет соскакивать вперед, – задумался Сангак, и этим разговором я занял его надолго.

Уже через полгода он был отправлен нами в империю, тогда еще – простым охранником каравана, и скоро осел в имперской столице всерьез и надолго. А потом он получил пост главы охраны представительства в Чанъани и прилагавшуюся к этому должность хозяина ресторана.

И это изменило его жизнь полностью.

Если быть точнее, изменил эту жизнь всего-навсего один мальчик родом из города Чача. Мальчик, делавший в тандуре хлеб совсем в другом ресторане, на другом конце нашего рынка.

Сангак же, который поначалу относился к своему ресторану не очень всерьез – ну максимум как к месту, где по уши занятый работой согдиец может по-человечески поесть, – все же задумывался, почему еда здесь хоть и неплоха, но никак не похожа на то, к чему он и все мы привыкли в прекрасном Самарканде. Да вот хоть хлеб, просто хлеб, ловко вытаскиваемый из жаркого тандурного жерла, был хоть и хорош, но непохож, совсем непохож на то, что можно было за сущие гроши купить дома.

Сангак начал ходить по согдийским и тохаристанским ресторанам по всей имперской столице – так, по его словам, он давал голове отдых. И однажды, к собственному изумлению, обнаружил нечто, отчего в его отдохнувшую голову хлынул целый поток воспоминаний о родине. И делал это хлебное чудо ничем не примечательный мальчик.

А дальше произошло – если я правильно понимаю рассказ Сангака – следующее.

Над мальчиком, отдыхавшим на корточках у теплой стенки на зимнем солнышке, нависло что-то громадное, закрывающее свет.

– И как же ты это делаешь, парень? – ласково поинтересовался незнакомец, прижимавший к животу лепешку левой рукой (с завернутым рукавом) и отщипывавший от нее кусочки мясистой правой пятерней (корочка тихо похрустывала).

Здесь надо сказать, что взгляд Сангака, как и все его лицо, с бритым черепом и характерными складками кожи, производят своеобразный эффект. Особенно когда он улыбается: улыбка Сангака действует на незнакомых с ним людей, тем более нервных, не очень хорошо. Мальчик, я думаю, был не вполне уверен, что сейчас с ним произойдет, – то ли ему подарят сахарного человечка, то ли одним ударом кулака вгонят в землю по плечи.

– Дело в хворосте, – извиняющимся голосом объяснил он. – Здесь ведь другое дерево, оно дает другой по вкусу дым.

– И что же ты сделал насчет хвороста? – скорбно продолжил допрос Сангак.

– Я нашел кусты, чей дым очень похож на наш, – поторопился ответить мальчик. – К югу от городской стены.

– А, – почти прошептал Сангак и некоторое время после этого, с полуоткрытым ртом, кивал головой своим мыслям. Мальчик под стеной, затаив дыхание, боялся сойти с места.

Через неделю после этого он стал богаче, перейдя хлебопеком к Сангаку. А Сангак, начиная с этого момента, открыл для себя новый и завораживающий мир.

3. Яшмовый Браслет

«Дрожь означает, что женщина желает продлить соитие;

Когда дыхание женщины прерывается, это означает, что ее охватила страсть;

Когда женщина кричит, это значит, что она испытывает великое наслаждение;

Когда женщина стонет, это означает, что яшмовый жезл достиг предельной глубины, и она начинает испытывать безграничное удовольствие;

Когда женщина скрипит зубами и дрожит всем телом, это означает, что она хочет продолжать соитие как можно дольше».

Со вздохом откинулся я на подушки и опустил на колени свиток с этим замечательным текстом. Он так и пролежал целые сутки на моем ложе в саду, не тронутый ни побывавшей здесь городской стражей, ни – тем более – особо почтительной, подавленной случившимся охраной.

Сегодня я не без печальной усмешки вспоминаю, что после возвращения в дом, притихший после похорон моих людей, я, сам того не сознавая, попытался вернуть время назад. Это же так просто: не было никакого карлика-убийцы, никакого побега по шершавой черепице, ночной сад по-прежнему остается самым безмятежным и тихим местом на свете. А сам я так и сижу на шелковых коврах среди круга теплого желтоватого света от масляных плошек и вожу пальцем по ароматной хрустящей рисовой бумаге, крапленной золотом.

Я не мог похвастаться такой же коллекцией, как знаменитый Ни Жошуй, в чей дом не проникал солнечный свет из-за свитков, громоздившихся на подоконниках: говорят, их у него было тысяч тридцать. Я и читаю-то на этом строгом и элегантном языке медленно, постоянно спрашивая у какого-нибудь местного грамотея точное значение того или иного знака: сколько их в этой стране, тысячи или десятки тысяч, не знает никто. И каждый дочитанный до конца текст для меня – маленькая победа.

Этот же свиток был победой сам по себе, изысканным даром любви от женщины, которая вошла недавно в мою жизнь, – так, будто ее принес сюда сладостный весенний ветер Чанъани, который нес среди темных кирпичных стен и серых черепичных крыш ароматы мускуса, сандала, алоэ и камфары в бессчетных изысканных сочетаниях.

Как жаль, что нельзя запомнить запах, – его можно только узнать. Но ароматы этого города мне не удастся снова услышать никогда. Когда самая знаменитая распутница города по прозвищу Благоухание Лотоса выходила за порог своего дома, шутили злые люди, то за ней следовал рой пчел, принимавших ее за цветок. Чанъань была прекрасна, то был город возвышенного любовного томления – и весьма телесной и легкой любви. Ее жители рассказывали друг другу множество веселых историй – например об оркестре из пятнадцати девушек, которые перед свадьбой одной из них (впрочем, и после таковой) по очереди приходили в постель к жениху, говоря, что обычай «попробовать невесту» – якобы часть «тюркского брака», а чем жених хуже невесты?

Что-то подобное проделала и со мной очаровательная придворная дама по имени Лю.

Если при первых императорах славного дома Тан – ну хотя бы при невыразительном Гао-цзуне и великом воине Тай-цзуне – нравы двора были суровы, и придворные дамы не так уж часто вырывались за ярко-алые стены дворца, то сейчас был совсем иной век.

Мы познакомились с Лю в одной из моих лавок, куда я зашел с начальственным визитом, и разговорились о тохаристанском и хутталянском шелке, знаменитом своими желтыми и красными полосами на зеленоватом фоне. При второй встрече там же Лю каким-то образом навела меня на разговор о целительстве (узнала обо мне все у продавцов?), и кончилось все ее просьбой избавить от болей в плече. Боли оказались несуществующими, а деликатный сладкий стон ее от первого же прикосновения моих пальцев был просто восхитителен. И вскоре она уже привыкла появляться у меня каждый четвертый день недели и уходить гораздо позже вечернего удара барабана – придворные дамы могли себе позволить многое.

Я не сомневался, что для придворной дамы ее ранга общение с богатым западным торговцем, да еще и с репутацией целителя, было не только допустимым, но и престижным, – все, что исходило с Запада, в империи было предметом всеобщего восторга. Иначе, подозревал я, наше общение там же, в лавке на Восточном рынке, и закончилось бы.

В искусстве любви самым выразительным были ее руки. Они гладили мою спину сначала медленно и сладостно, потом все быстрее, будто пытаясь ее разорвать, и, наконец, эти руки судорожно вжимали мое тело между ее жадно раздвинутых ног.

7
{"b":"6343","o":1}