ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Антикоммерческие настроения всегда были сильны среди линуксоидов, но о реальных деньгах речь пошла, только когда о Linux стали говорить далекие от технологий люди. Телеконференции заполнились истерическими воплями. Среди разработчиков Linux, с которыми я общался, царило спокойствие. Но другие возмущались тем, как Red Hat или какая-нибудь другая компания извратит идею открытых исходников и как некоторые люди теряют идеализм.

Вероятно, у некоторых членов движения идеализма и вправду поубавилось. Кому-то это казалось поражением, я же считал, что мы просто обрели свободу выбора. Например, получили свой шанс технари, которым нужно было кормить детей, и прочее. Хочешь – оставайся идеалистом, а хочешь – иди в коммерцию. От появления новых возможностей никто ничего не теряет. Раньше выбора, безусловно, не было: можно было работать только ради идеи.

Кстати говоря, сам я никогда не причислял себя к идеалистам. Конечно, с помощью открытых исходников я стремился сделать мир лучше. Но прежде всего они приносили мне удовольствие. Какой уж тут идеализм!

Идеалисты всегда представлялись мне людьми интересными, но немного занудными, а иногда и опасными.

Чтобы твердо придерживаться какого-то мнения, нужно заведомо отмести все остальные. А это значит, что человек становится неподвластен убеждению. По мне, именно этим американские политики хуже европейских. По американской версии игры важно провести разграничительные линии и отстаивать свою позицию до упора. Европейские же политики стремятся выиграть, демонстрируя свою способность наладить сотрудничество.

Лично я сторонник компромиссов. Я боялся коммерциализации только в самом начале, когда Linux была никому не известна. Если бы в тот момент коммерческие организации захватили Linux, я бы ничего не смог сделать. Но теперь все явно переменилось. В 1998 году в телеконференции было много криков о том, что коммерческие участники не станут соблюдать правила игры. До некоторой степени я был вынужден просто доверять новым корпоративным игрокам так же, как разработчики Linux доверяли мне. И они доказали, что доверять им можно. Они ничего не зажимали. До сих пор опыт весьма позитивный.

Как символ, владелец товарного знака и инженер по поддержке ядра Linux, я все больше проникался ответственностью. С моей подачи уже миллионы людей полагались на Linux, и я считал себя обязанным обеспечить им максимально надежную работу. Я стремился помочь корпорациям освоиться с открытыми исходниками. Для меня речь не шла о войне между хапугами-корпорациями и хакерами-бессребрениками.

Нет, я не предавал свои идеалы, помогая Intel справиться с проблемой FO OF в процессоре Pentium. (Предвижу вопрос: «Ошибка FO OF в процессоре Pentium?» Да, это мы снова выпендриваемся. «FO OF» – шестнадцатеричная запись двух первых байт цепочки команд, которая вешала Pentium. Отсюда название.) Нет, я не считаю лицемерием пропагандировать открытые исходники и при этом получать жалованье от компании, которая долго скрывала от народа, чем она вообще занимается, – такая была секретность. У меня проект Transmeta по разработке процессора с низким потреблением энергии вызывает неизменное уважение. Я считаю его самым интересным технологическим проектом с небывало широкими перспективами. И кстати, я внес свой вклад в то, что компания открыла часть своих кодов.

Я считал необходимым сохранять свое положение в сообществе открытых исходников как человека, которому одинаково доверяют как с технологической, так и с этической точки зрения. Для меня было важно не принимать сторону ни одной из конкурирующих Linux-компаний. Нет, я не продался, приняв опционы, любезно подаренные мне Red Hat в знак благодарности. Но предпочел отказаться от 10 миллионов долларов, которые мне предложил некий лондонский предприниматель за то, чтобы я стал членом совета директоров его новорожденной Linux-компании. Он не ожидал, что я откажусь от такой огромной суммы за такую небольшую поддержку. Ему было не понять, какая часть из десяти миллионов долларов меня не устраивает?

Никогда не думал, что столкнусь с такими проблемами. Неожиданная популярность Linux принесла сложности не только мне, но и всему виртуальному сообществу. Когда в 1998 году открытые исходники привлекли всеобщее внимание, бурные дебаты возникли уже по поводу самого названия. До этого мы говорили о совместном использовании программного обеспечения на условиях лицензии типа GPL как о «свободном ПО», использовали термин «движение свободного ПО». Последний связан с Фондом свободного ПО, основанным Ричардом Столманом в 1985 году для продвижения таких свободных программных продуктов, как GNU, – созданная им свободная Unix-система. Неожиданно просветители типа Эрика Реймонда обнаружили, что журналисты путаются: «свободный» означает «ничего не стоит»? Или «без ограничений»? Оказалось, что Брайан Белендорф, говоривший с журналистами от имени Apache, испытывает те же затруднения. После нескольких недель обмена мейлами, в котором я участвовал пассивно, получая копии (меня не интересовали политические аспекты), был достигнут консенсус: мы будем говорить «открытые» вместо «свободные». Поэтому движение свободного ПО стало движением открытого ПО – для тех, кто рассматривал его (пожалуй, справедливо) как движение. Однако Фонд свободного ПО продолжает называться Фондом свободного ПО, и Ричард Столман по-прежнему является его идейным вдохновителем.

Будучи де-факто одним из лидеров этого движения, я пользовался повышенным спросом. Каждый раз, когда мой телефон в Transmeta звонил (а звонил он в те дни беспрерывно), это означало одно из двух: либо просят об интервью, либо приглашают выступить на конференции. В обоих случаях я считал себя обязанным соглашаться, чтобы пропагандировать открытые исходники и Linux. Возьмите застенчивого математика, поместите его в круговорот приветствий и улыбок ради популяризации чего-нибудь – и вы получите народного героя. Забудьте слова Эрика Реймонда о том, что во мне меньше внешних странностей, чем в большинстве хакеров. Моя привлекательность (или как хотите это называйте) в значительной степени объяснялась тем, что я не был Биллом Гейтсом.

Журналистам нравилось, что в отличие от Билла Гейтса, живущего в нашпигованном электроникой дворце на берегу озера, я спотыкался об игрушки своих дочерей в нашем новом жилище – доме на две семьи в заурядной Санта-Кларе, где нам принадлежало три комнаты с плохим водопроводом. И что я ездил на заурядном «Понтиаке». И сам подходил к телефону. Разве меня можно было не полюбить?

Поскольку на Linux стали смотреть как на реальную угрозу Microsoft – а во время судебных мытарств Microsoft ей нужна была хотя бы видимость реальной угрозы, – пресса реагировала на любое событие, как если бы речь шла о третьей мировой войне. Каким-то образом в печати появился «Halloween Document», где подробно цитировался и комментировался внутренний материал Microsoft, который показывал, что Linux их тревожит. Вскоре процитировали и слова Стива Балмера: «Конечно, я обеспокоен». Даже если Microsoft специально подчеркивала опасность конкуренции со стороны Linux для Windows NT, все равно конкуренция от этого становилась только сильнее.

Мне не нужно было публично хаять Microsoft. Какой в этом смысл? Ситуация развивалась сама собой и развивалась на пользу Linux. Журналисты были в восторге. Сладкоречивый (как лис) Давид против коварного самодержца Голиафа. Честно говоря, мне было приятно обсуждать это с репортерами. Хоть я и люблю называть репортеров козлами, но от большинства интервью я получал удовольствие. Репортеров очень привлекала наша история – за аутсайдеров всегда приятно болеть.

Выжав все возможное из темы «мышь победила гору» (Microsoft), журналисты захотели понять концепцию открытых исходников. Объяснять ее становилось все легче, потому что вокруг была масса примеров. Потом они начали поражаться тому, как Linux администрируется. Их ставила в тупик эффективность управления этого самого крупного за всю историю человечества коллективного проекта – ведь типичная компания из 30 служащих обычно представляет собой полный бардак.

36
{"b":"6371","o":1}