ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

– Но он будет функционировать?

– Мой дорогой Уильям, откуда мне знать? Я даже не могу тебе сказать, восстановится ли у него когда-нибудь сознание.

– А если восстановится?

– О! Это было бы замечательно!

– Ты так думаешь? – спросил я, и, должен признаться, у меня на то были сомнения.

– Конечно, восстановится! Он будет лежать в сосуде, и все мыслительные процессы будут протекать, как и прежде, а память...

– И я не буду иметь возможности видеть, чувствовать, ощущать запахи, слышать или говорить? – спросил я.

– Ага! – воскликнул он. – Я знал, что что-то забуду тебе сказать! Я не сказал тебе о глазе. Слушай. Я хочу попробовать оставить один из твоих зрительных нервов нетронутым, как и сам глаз. Зрительный нерв – маленькая штука толщиной примерно с клинический термометр, он имеет дюйма два в длину и тянется от мозга к глазу. Вся прелесть его в том, что он и не нерв вовсе. Это отросток самого мозга, а внешняя мозговая оболочка тянется вдоль него и соединяется с глазным яблоком. Поэтому задняя часть глаза находится в очень тесном контакте с мозгом, и спинномозговая жидкость подходит прямо к нему... Все это вполне отвечает моим целям, и разумно предположить, что я смогу добиться того, чтобы сохранить один из твоих глаз. Я уже сконструировал небольшой пластиковый футляр для глазного яблока вместо глазной впадины, и, когда мозг окажется в сосуде, погруженном в раствор Рингера, глазное яблоко будет плавать на поверхности жидкости.

– Глядя в потолок, – сказал я.

– Думаю, что да. Боюсь, что мышцы, которые бы двигали им, не сохранятся. Но это, должно быть, так забавно – лежать тихо и спокойно и поглядывать на мир из сосуда.

– Безумно забавно, – сказал я. – А как насчет того, чтобы оставить мне еще и ухо?

– С ухом я не хотел бы экспериментировать.

– Я хочу ухо, – сказал я. – Я настаиваю на том, чтобы слышать.

– Нет.

– Я хочу слушать Баха.

– Ты не понимаешь, как это трудно, – мягко возразил Лэнди. – Аппарат слуха – он называется улитка – гораздо более тонкое устройство, чем глаз, и он заключен в кость. Как и часть слухового нерва, которая соединяет его с мозгом. Мне никак не удастся извлечь его целиком.

– А ты не можешь оставить его заключенным в кости и поместить в таком виде в чашу?

– Нет, – твердо сказал Лэнди. – Эта штука и без того сложная. Да в любом случае, если глаз будет функционировать, не так уж и важно, слышишь ты или нет. Мы всегда сможем показывать тебе сверху послания, которые ты мог бы прочитать... Ты должен оставить мне право решать, что можно сделать, а что нет.

– Я еще не сказал, что согласен.

– Я знаю, Уильям, я знаю.

– Не уверен, что мне очень нравится твоя идея.

– Ты бы предпочел совсем умереть?

– Пожалуй, что так. Пока не знаю. А говорить я тоже не смогу?

– Конечно, нет.

– Тогда как же я буду общаться с тобой? Как ты узнаешь, что я нахожусь в сознании?

– Мы легко узнаем, вернулось ли к тебе сознание, – сказал Лэнди. – Нам подскажет обыкновенный электроэнцефалограф. Мы подсоединим электроды к передним долям твоего мозга – там, в сосуде.

– Вы это действительно узнаете?

– О, наверняка. Такое по силам любой больнице.

– Но я ведь не смогу с тобой общаться.

– По правде говоря, – сказал Лэнди, – мне кажется, что сможешь. В Лондоне живет один человек, которого зовут Вертхаймер[61], так у него есть интересные работы в области передачи мысли на расстояние. Я с ним уже связывался. Тебе ведь известно, что мозг в процессе мыслительной деятельности испускает электрические и химические разряды? И что эти разряды исходят в виде волн, похожих на радиоволны?

– Кое-что мне известно, – сказал я.

– Так вот, Вертхаймер сконструировал аппарат, напоминающий энцефалограф, хотя и гораздо более чувствительный, он утверждает, что в определенных, ограниченных пределах сможет интерпретировать то, о чем думает мозг. Аппарат выдает что-то вроде диаграммы, которая, по-видимому, расшифровывается. Хочешь, я попрошу Вертхаймера зайти к тебе?

– Нет, не надо, – ответил я.

Лэнди уже считал само собой разумеющимся, что я буду участвовать в эксперименте, и мне это не нравилось.

– Теперь уходи и оставь меня одного, – сказал я ему. – Ты ничего не добьешься, если будешь действовать наскоком.

Он тотчас же поднялся и направился к двери.

– Один вопрос, – сказал я.

Он остановился, держась за дверную ручку.

– Да, Уильям?

– Просто я хотел спросить вот что. Сам-то ты искренне веришь, что, когда мой мозг окажется в сосуде, он сможет функционировать точно так же, как сейчас? Ты веришь, что я смогу по-прежнему думать и рассуждать? И сохранится ли у меня память?

– А почему бы и нет? – ответил он. – Это ведь будет тот же мозг. Живой. Невредимый. Да по сути совершенно не тронутый. Мы даже не вскроем твердую оболочку. Мы, правда, отделим все до единого нервы, которые ведут к нему, кроме глазного, а это означает, что на твой мыслительный процесс больше не окажут никакого влияния чувства, этим он и будет отличаться, притом значительно. Ты будешь жить в необычайно чистом и обособленном мире. Ничто не будет тебя беспокоить, даже боль. Ты не будешь чувствовать боли, потому что у тебя не останется нервов. Состояние в своем роде почти идеальное. Ни тревоги, ни страхов, ни боли, ни голода, ни жажды. И никаких желаний. Только твои воспоминания и твои мысли, а если случится, что оставшийся глаз будет функционировать, то ты и книги сможешь читать. По мне, все это весьма приятно.

– Вот как?

– Да, Уильям, именно так. И особенно это приятно доктору философии. Грандиозное испытание. Ты сможешь размышлять о мире с беспристрастностью и безмятежностью, не доступными ни одному человеку! Великие мысли и решения могут прийти к тебе, смелые мысли, которые изменят нашу жизнь! Попытайся, если можешь, представить себе, какой степени духовной концентрации ты сумеешь достигнуть!

– И какой безысходности, – сказал я.

– Чепуха. О какой безысходности ты говоришь? Не может быть безысходности без желаний, а их у тебя не будет. Во всяком случае, физических.

– Я наверняка смогу сохранить воспоминание о своей предыдущей жизни в этом мире, и у меня может возникнуть желание вернуться к ней.

– Что, в этот кавардак? Из твоего уютного сосуда в этот сумасшедший дом?

– Ответь мне еще на один вопрос, – попросил я. – Сколько, по-твоему, ты сможешь поддерживать его в живом виде?

– Мозг? Кто знает. Может, долгие годы. Условия ведь будут идеальные. Кровяное давление будет оставаться постоянным всегда, что в реальной жизни невозможно. Температура также будет постоянной. Химический состав крови будет почти совершенным. В ней не будет ни примесей, ни вирусов, ни бактерий – ничего. Глупо, конечно, гадать, но я думаю, что мозг может жить в таких условиях лет двести-триста... А теперь до свиданья, – заключил он. – Я загляну завтра.

Он быстро вышел, оставив меня, как ты можешь догадаться, в весьма тревожном душевном состоянии.

Я сразу ощутил отвращение ко всей этой затее. Что-то мерзкое было в идее превратить меня в скользкий шарик, лежащий в воде, пусть при мне и останутся мои умственные способности. Это было чудовищно, непристойно, отвратительно. Еще меня беспокоило чувство беспомощности, которое я должен буду испытывать, как только Лэнди поместит меня в сосуд. Оттуда уже нет пути назад, невозможно ни протестовать, ни пытаться что-либо объяснить. Я буду в их руках столько, сколько они смогут поддерживать меня живым.

А если, скажем, я не выдержу? Если мне будет ужасно больно? Вдруг я впаду в истерику?

Ног у меня не будет, чтобы убежать. Голоса не будет, чтобы закричать. Ничего не будет. Мне останется лишь ухмыльнуться и терпеть все это последующие два столетия.

Да и ухмыльнуться-то я не смогу – у меня ведь не будет рта.

В этот момент любопытная мысль поразила меня. Разве человек, у которого ампутировали ногу, не страдает частенько от иллюзии, будто нога у него есть? Разве не говорит он сестре, что пальцы, которые у него отрезали, безумно чешутся, и всякое такое?.. Не будет ли страдать от подобной иллюзии и мой мозг в отношении моего тела? В таком случае на меня нахлынут мои старые боли, и я даже не смогу принять аспирин, чтобы облегчить страдания. В какой-то момент я, быть может, воображу, будто ногу у меня свело мучительной судорогой или же скрутило живот, а спустя несколько минут я, пожалуй, запросто решу, будто мой бедный мочевой пузырь – ведь ты меня знаешь – так наполнился, что, если я немедленно не освобожу его, он лопнет.

вернуться

61

Макс Вертхаймер (1880 – 1943) – психолог

105
{"b":"6374","o":1}
ЛитРес представляет: бестселлеры месяца
Технологии Четвертой промышленной революции
Микробы? Мама, без паники, или Как сформировать ребенку крепкий иммунитет
Великий русский
Атомный ангел
Лидерство на всех уровнях бережливого производства. Практическое руководство
Ловушка архимага
Книга Джошуа Перла
Бессмертники
Слово как улика. Всё, что вы скажете, будет использовано против вас