ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

– Да.

– Мы можем встретиться?

– Да. Но сейчас уже поздно…

– Ничего, я подъеду, у меня машина.

– Я в гостинице…

Глава 2

Она встречала его в холле гостиницы. И когда он вошел в стеклянные двери – узнала сразу. Он почти не изменился. Высокий, худощавый, в костюме и светлой рубашке. Ботинки вычищены (он женат, есть кому чистить башмаки и стирать рубашки, он нашел замену маме), но галстука нет. И нет, слава богу, той торжественности и мелодраматичности во взгляде, которые она терпеть не может. Он тоже сразу узнал ее. Подошел совсем близко и заглянул а глаза:

– Невероятно, просто невероятно… Если бы я не знал, что ты ее дочь, то расцеловал бы тебя, как ее… Надеюсь, ты не сердишься. Я очень любил твою маму.

Он говорил это без слез в голосе, а просто как человек со здоровой психикой, который все понимает и принимает даже смерть любимой женщины. (Философ хренов.)

– Нет, я не сержусь. Это вы, наверное, сердитесь, что я позвонила вам так поздно…

– Чушь! Я столько лет ждал твоего звонка! Между прочим, это не пустые слова. Ну что, пойдем в ресторан, потолкуем?

Они толковали с коньяком. Марго набралась по самые уши и рыдала у него на плече. Ей было горько при мысли, что рядом с ними нет сейчас мамы. Она чувствовала себя предательницей.

– Лютов, почему ты не увез меня тогда из того проклятого города? Почему позволил отдать меня в интернат, не похлопотал о квартире, которую они продали, а на вырученные деньги купили машину и дачу? Почему? – упреки сыпались из нее на голову почти трезвого Лютова как из мусорного ведра. И она понимала, что не должна этого говорить, но живущая в ней «Марго номер два» глушила ее своими биоволнами, усиленными коньяком, и не позволяла себя перебивать.

– Да потому что мне сейчас тридцать лет, представляешь? А тогда, когда тебе было двенадцать, мне – всего лишь двадцать два. И кто же это мне отдаст на воспитание такую взрослую девочку? Вытри слезы, вот тебе салфетка, и успокойся. Ты сама виновата, что не позвонила мне раньше и ничего не рассказала. Пойми, я молодой мужчина, мне надо было приложить максимум усилий, чтобы доучиться, во-первых, а во-вторых, заняться чем-то полезным и приносящим деньги. Как только я устроился в мэрию и стал более-менее сносно получать, первое, что я сделал, – это разыскал тебя и прислал посылку. Я подумал, что если бы тебе было так плохо, как ты рассказываешь, то ты бы нашла способ сообщить мне. Но ты писала вполне благополучные письма, из которых я сделал вывод, что учишься ты нормально, что со здоровьем у тебя тоже все в порядке. Я ждал, когда ты начнешь писать о своих планах на будущее, но ты почему-то перешла на дежурные поздравительные открытки, а после и вовсе замолчала. А что мне оставалось делать? Если бы тебе было пять лет, я бы удочерил тебя, хотя для начала мне бы пришлось жениться. Да я, собственно, женился, был такой опыт. Но у нас не сложилось, моя жена сошлась с одним канадцем, они организовали совместную фирму, а потом уехали. Женщина всегда выбирает… Вот, высморкайся. И не хлюпай, это не выход. Расскажи лучше, что ты делаешь в Москве и каким ветром тебя сюда вообще занесло.

– Пока еще не решила. Сбежала от одного парня, он картежник…

– Уж не проиграл ли он тебя?

Она подняла мокрое от слез лицо и покачала головой:

– А ты откуда знаешь?

Она не могла обращаться к нему на «вы» – они были почти одногодками с Вадимом: молодой красивый мужик, с густыми каштановыми волосами, темными умными глазами. Мама любила его, но не только за красоту. Она всегда говорила, что он не по годам развит, что, несмотря на молодость, настоящий мужчина. Марго помнила слова, которые она употребляла, когда говорила о своем московском друге: «ответственный», «надежность», «как за каменной стеной», «ласковый и нежный».

– Почитай криминальную прессу, если речь заходит о картах, так обязательно кого-нибудь проигрывают. И, как правило, сначала своих подружек. Но ты не должна упиваться своим горем. Еще раз повторяю, ты в Москве, а это теперь самое главное. Уж здесь-то я тебя не дам в обиду. У меня есть кое-какие связи, друзья, со мной ты можешь чувствовать себя в безопасности. А сейчас ты выпила, многое не воспринимаешь, но я все же тебе скажу – тебе незачем жить в гостинице. Переезжай ко мне. Я все равно один. Приставать к тебе не буду, это можешь в голову даже не брать. Мне достаточно того, что ты Наташина дочь, чтобы я держал себя в руках. Хотя, признаюсь, ты очень красивая, очень… У вас в Баронске все такие хорошенькие?

Ей вдруг расхотелось плакать. Какой же легкий это человек, поразилась она тому, как внутри ее от мягкого говора Лютова что-то высвободилось и покинуло ее, как выпутавшаяся из оконной марли ночная бабочка. В сущности, что страшного-то произошло? Она здорова, молода и полна сил. И если бы не история с Ингой… рассказать или нет? Лютов не предаст ее, но подскажет, как надо действовать. И все же что-то удержало ее, хотя коньяк, морскими волнами шумевший в голове, советовал как раз обратное. Но она вдруг испугалась, что Лютов разочаруется в ней и бросит ее здесь, расхристанную, пьяненькую, на произвол судьбы. Он с такой же легкостью и в популярной форме объяснит ей, что раз она сама избрала такой путь наживы и устройства в мире, то нехай себе и погибает…

– Поступим следующим образом. Сейчас я провожу тебя в номер и уложу спать. Тебя не тошнит?

Она что-то промычала в ответ. Ей было ужасно стыдно за то, что она напилась и вела себя как самая настоящая провинциалка, дорвавшаяся до бесплатной выпивки.

– Рита, ты меня слышишь?

Они были уже, оказывается, в номере, а она даже не заметила, как здесь очутилась. Начались провалы в памяти.

– Я тебе помогу раздеться, ты не обращай на меня внимание… Подожди, сейчас принесу халат… Стой и не падай… О господи!

Из Марго хлынуло, и Лютов, подхватив ее под мышки, поволок в ванную.

– Убить тебя мало, поганку такую… Открой пошире рот… – И два его пальца втиснулись в самую ее глотку.

* * *

Утром он поил ее горячим кофе. Постель ей уже заменили, халат принесли чистый.

– Если хочешь искупить свою вину, переезжай ко мне. Еще одно такое художество, и ты влетишь в какую-нибудь грязную историю. Ты девка красивая, доверчивая, словом, из Баронска. И не злись, в провинции все добрые и доверчивые. И это хорошо. Так переедешь ко мне?

– Я не могу, – говорила она, делая большие глотки и чувствуя, что никак не может напиться.

– Хочешь, я закажу для тебя апельсинового соку?

– Да, хочу, очень хочу.

– Тогда пообещай, что переедешь.

– Не могу.

Он относился к ее словам несерьезно. И это бросалось в глаза. И все же он казался ей самым близким и родным человеком на всем белом свете. Она уже боготворила его, она хотела жить у него, разговаривать с ним и задавать вопросы, но бурчала свое «не могу», не в силах признаться в причине.

– Понимаешь, – оживилась она после того, как выпила два стакана сока залпом, – я могла бы рассказать тебе кое-что, но тогда ты уже не захочешь, чтобы я жила с тобой в одной квартире.

– Ты занималась проституцией? – спросил он, не глядя на нее. – Так это не беда. Сейчас ты в Москве, где тебя никто не знает. Я покажу тебя хорошему гинекологу, мы подлечим тебя, будешь как новенькая, выдадим замуж за приличного человека, и все – твое будущее обеспечено.

– Дело не в проституции… – сказала она и почувствовала, как покрывается мурашками.

Лютов подошел к ней, рывком задрал рукава халата, словно опомнившись. Внимательно осмотрел вены.

– Ты на игле? Или «колеса» глотаешь?

– Нет, ты что! – прошептала она. – Я не наркоманка.

– Значит, у тебя СПИД? – Лицо его побледнело, и Марго поняла, как он переживает за нее, недостойную.

– Лютов, я здорова как лошадь, – ответила она мрачно и опустила рукава. – Я совершила преступление. Выбросила в окно труп соседки по купе.

8
{"b":"6437","o":1}