ЛитМир - Электронная Библиотека

И тут мне хочется сделать еще один шаг назад и вспомнить еще об одном давнем разговоре.

— Думая о завтрашнем дне нашей авиации, вижу, как вся черная работа летчиков перейдет в руки автоматов. — Эти слова принадлежат Семену Алексеевичу Лавочкину, одному из самых заслуженных наших авиаконструкторов. И у этих дальновидных слов такое продолжение: — А вам, я имею в виду летчиков, придется переучиваться, кардинально менять профиль. Да, да! Менять. И это будет разумно, это будет в высшей степени целесообразно. В очень недалеком будущем командирам кораблей потребуется инженерный интеллект, во-первых, и широчайшее знание своей техники, во-вторых. Потому, что в конце концов вы будете только думать и только решать. Сначала вам придется заниматься этой работой в кабине летящего корабля, а потом — на земле. Ведь с точки зрения голой техники не так уж существенно, откуда будут поступать команды — с пилотского ли кресла или из кабинета наземного пункта управления.

С тех пор прошло семь лет. Всего семь. И я воочию убедился — прогноз покойного Семена Алексеевича уже начал оправдываться.

Ни командир корабля, ни второй пилот ТУ-114 не крутили в поте лица штурвалов, не шуровали, как говорится, педалями. Час за часом они делали совсем другую работу: думали, считали, вели контроль, взвешивали и принимали решения. Стала ли жизнь летчиков от этого легче? Как сказать — мускульной, ломовой работы убавилось, а вот голова все время в напряжении. Я бы сказал еще и так: произошло перераспределение нагрузок. Если пилоты прежних лет были представителями физического и умственного труда одновременно, то наши сменщики люди умственного и физического труда. И это тот редкий случай, когда от перестановки слагаемых сумма решительно изменилась!

И вот еще чего нельзя забывать: неимоверно возросла ответственность командиров кораблей и всех членов экипажей. Поверьте на слово: когда ты ведешь машину наперегонки с солнцем и знаешь, что за спиной у тебя дремлют в пассажирских креслах, читают газеты, перекидываются в картишки двести живых душ, принимать необдуманные решения, даже в пустяке понадеяться на всемогущее авось, отмахнуться от намека на возможную неполадку практически невозможно.

12

Летчики и штурман все время интересовались направлением и силой ветра. Ветры на больших высотах свирепые и капризные. Вовремя сманеврировать, заставив ветер работать на себя: подгонять, а не тормозить воздушный корабль — вот к чему постоянно стремился экипаж.

— Вы знаете, что значит завершить рейс всего на десять минут раньше расписания? — спросил меня штурман и сам ответил: — Один раз, на одной машине — сотни рублей экономии, в каждом полете и на каждой машине — миллионы! — И он назвал совершенно точную цифру: столько-то рублей.

Признаюсь, меня поразила не столько величина экономии, сколько предмет беспокойства летчиков. Считать рубли экономии — это ни моим коллегам, ни мне просто никогда не приходило в голову. Наше дело было пилотировать, гладко взлетать, точно выдерживать маршрут и приземляться по возможности без происшествий.

13

В стальном притушенном сиянии перед нами открылась Волга. Густой сеткой золотых огоньков глядела с земли Казань. По нынешним временам Казань — преддверие Москвы. Еще немного — и Внуково прикажет начать снижение.

Полет подходил к концу.

Москва передала отличнейшую погоду: ясно, видимость десять километров, температура плюс четырнадцать.

Мы пролетели еще немного, и командир связался с Внуковом:

— Я — борт 76484. Доброе утро, разрешите снижение?

И тотчас, словно диспетчер был за спиной, Москва откликнулась:

— Доброе утро! Снижение разрешаю.

Стрелочка вариометра отклонилась вниз, машина будто с горы скатывалась: шесть тысяч метров, пять, четыре, три тысячи двести…

И снова земля была с нами. Земля видела нас, слышала, заботилась о том, чтобы посадить с ходу — без лишних разворотов и сложных маневров. Земля тоже считала, и не только градусы курса, километры бокового уклонения от линии пути, но и рубли экономии.

Перед посадкой бортрадист снова Достал упоминавшуюся уже таблицу и тем же торжественным голосом стал читать:

— Просмотреть… Включить… Рассчитать… Проверить… Выпустить…

Загорелись зеленые лампочки — шасси стало на место. Стрелки указателя положения щитков сообщили — щитки выпущены на тридцать градусов. Зазвенел звонок маркерного приемника — самолет прошел точно над приводной радиостанцией.

Мы плавно коснулись бетона посадочной полосы и, теряя скорость, покатились навстречу аэровокзалу. А из-за темного леса, из-за переполненных самолетных стоянок медленно выкатывалось раскаленное, рыжее солнце. Все-таки оно нас догнало, догнало во Внукове, на рулежке.

14

Полет закончен. Вместе с экипажем возвращаюсь в Москву. Экипаж собирался отдыхать, а мне предстояло, как говорят журналисты, «отписываться за полет». Времени было мало, и писать предстояло по горячему следу, по свежим ощущениям только что пережитого полета.

С тех пор прошел ровно год. И теперь мне хочется многое добавить. Прежде всего о командире корабля.

Вот он появился на борту машины. Очень спокойный, очень уравновешенный, неторопливый до такой степени, что со стороны кажется флегматичным. Только в глазах пристальное внимание. Взгляд обегает приборы: слева-направо, снизу-вверх. Руки автоматически щелкают переключателями. Устанавливают на нули стрелки индикаторов. Не повышая голоса, он разговаривает с экипажем. Никого не подгоняет. Не раздражается…

Я думаю: «С таким характером не родятся. Такой характер воспитывают.

Воспитывают долго, упорно, сознательно. Это трудная и далеко не всегда радостная работа. Так уж устроен человек: всегда легче накричать на кого-нибудь, чем сдержаться, всегда проще ринуться исполнять что-то самому, чем терпеливо дожидаться, когда это совершенно необходимое „что-то“ сделает другой…»

Василий Иванович принимает доклады бортинженера, второго пилота, штурмана, бортрадиста. Легкий наклон головы после каждого сообщения. Это значит: «понял». И напряженное внимание в зрачках: мозг человека обрабатывает поступающую информацию. Пройдет несколько секунд, и будет принято первое решение. И тогда палец нажмет на кнопку передатчика, и командир корабля запросит диспетчера:

— Я борт 76484, разрешите запуск.

Разрешение будет получено. Сработает автомат запуска двигателя, и в те секунды, что займут ряд скрытых от глаз, строго последовательных операций, пока будут раскручиваться двигатели, командир корабля решит следующую задачу. Задачу на выруливание. Он учтет вес машины, прикинет ветер, зафиксирует в сознании совсем не к месту поставленный автотягач, проверит действия инженера, еще раз взглянет на лампочку, сигнализирующую летчику: «Все двери заперты».

Тормоза отпущены. Машина медленно двигается вперед.

И дальше одна задача будет сменять другую, весь полет, все долгие часы над землей.

Сравнивая наблюдения с воспоминаниями, я подумал: «Работа сегодняшнего командира корабля стала куда больше головной работой, интеллектуальной». Об этом я написал в очерке, а повторяюсь вот почему: через некоторое время мы встретились с Василием Ивановичем снова, на этот раз у него дома, и я обратил внимание на целую стопу учебников, аккуратно сложенных на столе.

— Самообразование?

— Как сказать… Я — заочник.

— Заочник чего?

— Нашего ленинградского института.

Может быть, это было и не очень тактично с моей стороны, но я не удержался и снова спросил:

— Резерв «главного командования» на пенсионные времена?

— Почему? С точки зрения пенсионных времен диплом института мне ничего не прибавит.

— Ну, а пока летаете, что он вам может дать?

— Тоже ничего. Просто интересно. Учиться интересно.

— Но ведь трудно и летать и писать контрольные, и вообще вам уже не двадцать и даже не двадцать пять.

— Конечно, трудно. Но, наверное, поэтому-то и интересно…

14
{"b":"652324","o":1}