ЛитМир - Электронная Библиотека
История ворона - i_002.png

После службы, пока знатные члены епископальной церкви Ричмонда надевают шляпки и плащи, матушка отходит в сторонку, чтобы обсудить с приятелями какую-то благотворительную задумку, а я остаюсь один в проходе между рядами.

– Эдди, – зовет меня знакомый женский голос откуда-то слева.

Тяжелое чувство, появившееся у меня от проповеди епископа, тут же испаряется, когда я вижу неподалеку, за другими прихожанами, мою милую Сару Эльмиру Ройстер, которая вообще-то обычно ходит в пресвитерианскую церковь. На ней атласное синее платье под цвет глаз, она тепло улыбается мне и машет. Волосы у нее зачесаны назад и лежат на плечах крупными каштановыми локонами на вид нежнее шелка. В отличие от остальных девушек, она не любит мелкие завитки над ушами.

Я тоже откидываю кудри со лба и улыбаюсь ей.

– Что вы здесь делаете, Эльмира?

– Пришла на службу вместе с Маргарет Уилсон и ее семьей. Очень хотела вас повидать.

Она пришла, чтобы со мной увидеться! От переполнившей меня благодарности я и слова не в силах вымолвить. Беру ее за руку, притягиваю к себе, а голова так и кружится от пьянящего аромата ее «сиреневого» парфюма.

– Не так близко, Эдди! – Она беспокойно оглядывается. – Отец велел миссис Уилсон присматривать за мной. Сможем ли мы встретиться где-нибудь наедине до… – она теребит золотую цепочку на шее, на глазах выступают слезы, – …до вашего отъезда в Шарлоттсвилль?

– Разумеется! – Я ласково глажу пальцем тыльную сторону ее изящной ладони в перчатке. – Я собирался сегодня вас навестить. У меня для вас подарок.

– Сегодня родители весь день будут дома. А мне бы хотелось, чтобы нам с вами никто не мешал.

– Тогда можем встретиться после, в саду, но позвольте мне всё же нанести вам визит. Мы с отцом вчера сильно повздорили, и из-за этой ссоры я лишился сна и спокойствия. А от проповеди епископа мне стало только хуже…

– Прошу, слушайте свою музу! – с чувством просит она. – Мне кажется, нет никакого греха в сочинении стихов, которые так мне нравятся!

– Мне не терпится покинуть Ричмонд и прервать эту муку, но мысль о расставании с вами невыносима!

Эльмира склонила ко мне свое прекрасное лицо.

– Я буду безумно по вас скучать.

– Наша разлука истерзает мне сердце.

Она слабо улыбается и смахивает слезы со щек.

– Кажется, в вас заговорила романтичная муза!

– Тс-с! – шикаю я и оглядываюсь. – А то кто-нибудь услышит, что я сочиняю стихи в церкви!

Мы оба прыскаем со смеху.

– Вы миссис Уилсон не видите? – спрашивает Эльмира. – Никто за нами не следит?

Я внимательно оглядываю толпу прихожан – выходцев из старых и знатных ричмондских родóв – белокожих, разодетых в шелка и драгоценности сплетников, в жилах которых течет кровь, не уступающая по изысканности вину из самого Бордо и совсем не похожая на мою, плебейскую и презренную, – во всяком случае, я в этом искренне убежден.

– Нет, не вижу, – отвечаю я, и наши взгляды встречаются.

Эльмира смотрит на меня, но не замечает таящихся внутри меня уродства и мерзости, свойственных людям моего происхождения.

– Мне будет не хватать ваших прекрасных глаз, которые словно и сами не могут решить, какого они цвета: серого, голубого или фиалкового, – говорит она слегка осипшим от нахлынувших чувств голосом. – И вашей улыбки. Когда вы не погружены в пучину тоски, на ваших губах расцветает самая красивая улыбка на свете.

Сглатываю комок, подступивший к горлу, и склоняюсь к ее правому уху.

– Я хочу на вас жениться, Эльмира. Вы выйдете за меня?

Она замирает, и я тоже застываю у ее уха, боясь ответа, боясь увидеть выражение ее лица. Закрываю глаза, трусь щекой о ее щеку и погружаюсь в грезы о нашем будущем: о домике у моря, где каждая комната уставлена шкафами с книгами, а в воздухе разлиты ароматы чернил и акварели, о благодатных вечерах, когда мы будем сидеть за роялем и играть вместе, о ласковом тепле Эльмиры, которая возьмет мою руку в свою, перед тем как мы мирно уснем бок о бок.

– Отец не допустит нашей помолвки, – наконец говорит она.

– Да, знаю, он считает меня плохой партией…

– Дело вовсе не в этом. Мы еще так молоды. Мне и шестнадцати нет, Эдди. А вам едва исполнилось семнадцать.

Стискиваю зубы и распрямляю плечи.

– Ваш отец изменит свое мнение, когда увидит, чего я достигну.

– Мне нужно идти, пока миссис Уилсон нас не заметила! – Эльмира мягко выдергивает руку из моих пальцев. – Простите…

– Но можно я всё же приду к вам сегодня?

– Да, и лучше до воскресного обеда. Только, пожалуйста, не заикайтесь о свадьбе. Иначе мне строго-настрого запретят писать вам в университет.

Она торопливо убегает к Уилсонам. Я стою, по-прежнему слегка подавшись вперед, и стараюсь восстановить дыхание. Вспотевшие пальцы судорожно сжимают край шелкового жилета. Такое чувство, будто отец Эльмиры только что со всей силы ударил меня под дых.

Горстка моих приятелей – Роб Майо, Роберт Кэйбелл, Джек Маккензи – ловят мой взгляд и машут мне из противоположного угла церкви, подзывая к себе, но я беззвучно отвечаю: «Не могу. Неважно себя чувствую».

Эбенезер Бёрлинг, который тоже не особо дружен с большинством прихожан, по-прежнему сидит на скамье, рядом со своей овдовевшей матерью. Он робко машет мне, и я машу в ответ.

Протискиваюсь бочком мимо пары седовласых адвокатов. Они недобро косятся на меня – моя теплая беседа с мисс Сарой Эльмирой Ройстер явно показалась им подозрительной. В Ричмонде полно таких вот напыщенных мерзавцев. Адвокатов. Судей. Конгрессменов. Сенаторов. Делегатов конституционного собрания. Богатых торговцев-иммигрантов, таких как мистер Джон Аллан, мой приемный отец, в чьих жилах течет шотландская кровь.

А вот поэтов, актеров, художников и других мечтателей здесь скоро, как кажется, совсем не останется.

Ослабляю узел шейного платка – эта дрянь начала меня душить – и иду к матушке, которая стоит в глубине церкви. Проповедь епископа гложет меня изнутри, а слова Эльмиры о том, что ее отец будет против нашего брака, пронзают голову нестерпимой болью, словно лезвие топора.

Матушка поправляет серую шляпку на своих медно-рыжих волосах.

– Милый, ты не заболел?

Морщусь от ярких лучей солнца, пробивающихся из-под высокого купола, и качаю головой, плотно сжав губы.

– Точно? – спрашивает она.

– Да, – хрипло отвечаю я, а уродство мое начинает копошиться во мне с новой силой, сжимая кольцами желудок, обвиваясь вокруг легких, будто прочный канат, стремясь прорваться наружу, словно хочет, изъязвив и измучив мне душу, сойти, спасть с меня, как старая кожа с гремучей змеи.

Глава 2

Муза

Я просыпаюсь во мраке. Я жажду слов. Я изголодалась по лакомой жути.

Мой поэт в черном фраке преклоняет колени в молитве, а сквозь окна под высоким потолком на него льется бледный зимний свет, золотя его каштановые кудри и шею. Он наклоняется к половицам, к сокрытому под ними склепу, и я повелеваю душам погребенных в нем людей напеть ему шепотом:

В декабре, во мраке стылом, в год, который
не забыть нам,
Горы пепла рассказали о случившейся беде.

О, ну наконец-то! Он поднимает голову, ощутив мое присутствие. Чувствую, как распаляется его воображение – оно курится, будто ладан. По телу его пробегает дрожь.

Я представляюсь ему девушкой с пепельной кожей и волосами цвета воронова крыла, которая стоит у стены и хищным взглядом за ним наблюдает. Он чувствует запах дыма от того пламени, которое и пробудило во мне жизнь много лет назад, когда его мать сделала свой последний вдох в холодной и тихой комнате. Я представляюсь ему юной особой в платье с высокой талией, в воздушном платье на греческий манер, какие были в моде несколько лет назад, когда мой поэт был еще совсем юн.

2
{"b":"654603","o":1}