ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

«Морские псы» Её Величества

Глава 1

ПАРТИЯ ВОЙНЫ И ПАРТИЯ МИРА

1

Главный государственный секретарь в пору юности Дрейка и лорд-казначей (то есть, говоря по-современному, премьер-министр) Вильям Сесил был во всём сторонником умеренности и разумных компромиссов. «Жизнь на том и стоит, и слава Богу, что наши желания не сбываются, а сбываются одни компромиссы меж желаниями нашими и наших врагов, — считал многомудрый сэр Вильям. — Потому что человек желает — всегда и только — неосуществимого и трудного для жизни. На Земле нельзя б было жить, сбывайся наши желания. Потому что наши желания никогда не учитывают желаний, воль да и вообще наличия других людей. Осуществление желаний — всегда война с теми, у кого были иные желания». А война, полагал мистер Сесил, — дело всегда взаимно невыгодное для обоих её участников, разорительное и глупое средство. И в итоге войны всегда, если разобраться хорошенечко, не страшась до конца додумать каждую свою мысль, в накладе остаются даже и те, кто её вроде бы выиграл...

— Возьмите того же Александра Македонского, сударыня, — втолковывал он одной из фрейлин, любознательной и серьёзной (впрочем, говорилось всё сие в присутствии Её Величества и предназначалось для её ушей). — Что он наделал?

Фрейлины самой начитанной из монархинь шестнадцатого столетия были достаточно образованы, чтобы одна из них без размышлений, сомнений и подсказок, а даже с некоторою обидою на то, что её экзаменуют на слишком уж известном, ответила:

— Известно что: прославил Грецию и сделал её великой державой Древнего мира!

И поймала одобрительный взгляд королевы. Но Сесил ответил:

— Увы, мисс, всё аб-со-лют-но не так! Александр увёл из Греции за славой и добычей её лучших мужчин, весь цвет молодёжи страны. И половину уложил на полях сражений, а другую половину переженил на дочерях туземных князьков. Практически никто из ушедших с Александром не вернулся уж в Грецию. Завоёванных стран хватило для того, чтобы каждый солдат Александра получил поместье и хлебную должность. Греция потеряла целое поколение. Следствием был упадок нравов — не стану объяснять подробно, что значило оставить целое поколение девушек без женихов. В конечном счёте походы Александра обескровили страну и привели её к разрушению! Через полтора века то, что оставалось от великой Греции, было завоёвано Римом. Александр победил не врагов Греции. Он победил Грецию! Зато его победы способствовали обновлению дряхлой Персии...

— Ничего подобного, он Персию разгромил наголову! Уж это всем известно! — возмущённая, подозревая продолжение экзамена, вскричала девица. На что Сесил добродушно и даже не без сочувствия к заблуждающейся фрейлине ответил:

— То-то и оно, что ничего подобного. Александр разрушил состарившееся, застойное, мешающее жить уже и самим персам, государство. Сами они ещё двести лет терпели бы это безнадёжное правление, покуда их не завоевал бы какой-нибудь Тамерлан... К этому моменту они уж не были бы способны возродиться. Но Александр расчистил Авгиевы конюшни многовекового правления. В результате через два века Риму пришлось воевать на востоке с мощными противниками: Сирией, Парфией, обновлённым Ираном — и так шло до халифов, то есть куда дольше, чем Англия носит своё имя!

— Милорд Вильям, вы, кажется, хотите сказать, что доблесть опасна для судеб любой страны? — подала голос из-за книжного пюпитра королева.

— Я хочу сказать — а если удастся, то и внушить, — нечто большее: что любые крайние решения вредны и опасны. А война, возможность проявить доблесть, — именно крайнее решение всегда.

— Видимо, вы правы. Но доблесть и стойкость, мужество и храбрость, героизм и смелость — да почти все лучшие человеческие качества — порождаются войной. Разве нет?

— Нет, Ваше Величество, — твёрдо сказал Сесил. — Война их выявляет. И она же уничтожает тех, кто их проявил.

— Всё равно, война — это так красиво! — сладко вздохнула фрейлина.

— Да, на картинке или издали.

— А вблизи?

— Вблизи? — безжалостно спросил Сесил. — А вы можете вообразить, как, пардон, пахнет поле брани на третьи сутки после блестящей победы? Особенно ежели бой был кровопролитным, а погода — жаркой?

— Фи, милорд! — неодобрительно сказала королева.

— Вот то-то и оно, что «фи». Добавьте сюда вытоптанные посевы и съеденных солдатами коров, сожжённые дома и потопленные с командами корабли, взорванные плотины и изнасилованных женщин...

— Но есть же и справедливые войны...

— Войны всегда несправедливы, всегда это горе осиротелым детям и овдовевшим жёнам, матерям и всем.

— Но войны с захватчиками, за веру или против тирании? Ещё древние мудрецы говорили о том, что народ имеет право...

— К сожалению, случается так, что войны не избежать. Но в том и состоит искусство государственного управления, чтобы не позволять красивым и, в общем-то, похвальным чувствам, а также оскорблённому самолюбию столкнуть государство в пропасть войны, мисс.

— Разумно, конечно, но — неинтересно! — дерзко заявила фрейлина. — Красоты нет в такой жизни...

— Пощадите, мисс! Если вы продолжите размышления в том же роде ещё две минуты — я выйду из зала с навечно перевёрнутыми мозгами и буду готов под присягой утверждать, что войны есть порождение женского ума и вообще занятие чисто женское, сродни вышиванию!

С этими словами Сесил поднялся, покряхтывая, и удалился — величественно, а ничуть не смехотворно, опираясь на удобный, не украшенный ничем посох. Посох этот был не для красоты и не для подчёркивания высокого сана, о нет! Проклятая подагра, ох! Одно утешение: эта мерзкая болезнь превращает в полуподвижных калек исключительно людей умных, и притом лишь тех из них, кто потратил молодость с толком — так, что воспоминаний — не всегда пристойных, впрочем, — достанет на несколько томов мемуаров!

2

Эти разговоры сэра Сесила представлялись Её Величеству (да и на самом деле были, видимо, таковыми) верхом государственной мудрости. Но Вильям Сесил постоянно был в осаде. Его осаждали — и ему досаждали — пуритане, требующие немедленно объявить войну, на манер сарацинского «джихада», всем католическим государствам — и прежде всего Испании, неприлично богатой и не желающей добровольно выпустить из зубов то, что и в рот-то не вмещается, — столько там напихано всего!

Индепенденты, довольно равнодушные к внешней политике, считали, что в приличном государстве нет места назначаемому духовенству, а наипаче — епископам; епископы же считали, что в приличном государстве не должны допускаться проповеди вроде индепендентских...

Национал-патриоты, считающие, что Англия уже сегодня — величайшая из держав, а англичане — величайшая из наций, уже сегодня или даже нет, нет, ещё вчера способная и обязанная возглавить христианский мир... Вильям Сесил считал (и в этом вопросе Её Величество твёрдо стояла на его стороне), что так оно и будет. Но пока Англия и англичане только в самом начале долгого, извилистого и тяжкого пути к великому будущему и, возможно, к мировому руководству. «Там мы будем, и будем обязательно, — но покуда нам туда ещё ох как далеко! Мы на верной дороге, но мы только в самом начале пути!» — эти слова Её Величества приводили Сесила в недоумение и прямо-таки священный трепет. Он знал, что королева умна, хитра, проницательна, — но как же она, венценосица, которой он имел счастие служить, сумела? Она же облекла в точные слова его заветнейшие мысли? И именно в те, которые и сам бы он выбрал?

Или ей открыто свыше нечто?

Погрязнувши в суетах каждодневности, он порою начинал думать, что Её Величество более лукава, чем умна, и более уклончива, чем дальновидна, не столь склонна следовать мудрым советам мудрых советников, сколь склонна избегать всякой ответственности, и тому подобное. Но когда вспоминал снова эту чеканную формулу, вновь проникался убеждением, что служит государыне истинно великой, возможно даже — ещё более умной, чем он...

1
{"b":"660925","o":1}