ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

А навещал редко, гораздо реже, чем хотелось. Но то было отрадно, что растут поблизости двое здоровеньких детей, и что рядом с Зоей неутомимая и самоотверженная Серафима, и что все они встречают его неизменно с радушием, улыбкой, без упреков.

...Снова лошадь Яринского оказалась рядом.

— Михаил Дмитриевич! Воназабока наша. Окошки-то светятся. А я, с вашего позволения, к шалашику. Може, в моих плашках какой зверек запутался! А то под картечину кабан попадется! Будьте здоровы, Михаил Дмитриевич, сестрицам мое нижайшее... После завтрева к вечерку буду в аккураге.

И Петя Яринский исчез меж сосен и березняка глухой и заповедной хилинской тайги.

15

— Что с тобой деется, милый мой, — говорила она ему в ночь после долгой разлуки. — Вовсе на себя непохожий! Ты ж у меня такой умный и сильный, кто ж решится на такую глупость — идти против тебя! Да разве ты сдашься, я тебя, Мишенька, во как знаю, до самой глуби, ты разве уступишь тем галманам и зудирам! Я тебя еще завчерась ждала. И маленькие наши, и Сима...

— А я только сегодня приехал и сразу к тебе!

— Знаю, знаю, мой миленький, конечно же ко мне, куда же еще, к нам, только к нам, мой сердечный, мой душной. Ну же, Мишенька, люби меня, люби меня, как следует люби!

С первой и второй женой не было у него ничего похожего,

У Софьи Андреевны сказывалось нездоровье. Слабенькая, робкая, неуверенная в себе, она сникала, заморенная после первых пылких и самоотверженных объятий. Бесследно, как легкий ветерок, провеяла ее короткая любовь, оставив прохладный тонкий запах весеннего нежного ургуя-подснежника. Марья Александровна позволяла себя ласкать изредка, достойно, следя за тем, чтобы даже в наивысшую минуту близости не выразить звуком или движением задушевность мгновения и остроту чувства. Но даже и эта обычная супружеская близость оборвалась после смерти малышей...

Зоя, Зоря, Зорька была совсем иной, совсем иной...

Откуда что бралось в этой полудетской головке, в этих тонких, живых и требовательных руках, в этом гибком, полном юной силы теле. Сорокалетний Бутин при своих двух браках не чаял, что два человеческих существа, укрытых ночью и одиночеством, могут дать друг другу столько счастья! Он и не подозревал до сих пор, что он, взрослый зрелый мужчина, чему-то может научиться у наивной и неопытной девчонки! Романов не читала, едва расписывалась, ни друзей, ни подружек, гостей почти никаких в доме, все ее мысли, все ее затеи, все сказанное ею было самозарождением, наитием, придумкой, шло от нее, от ее собственных чувств и от собственного воображения. Любила, не задумываясь, плохо или хорошо, можно или нельзя, принято или не принято, стыдно или не стыдно. Любила молодо, от души, всем телом и всей душой.

Они услышали тонкий плачущий голос ребенка из другой половины избы. Он приподнял голову — похоже, что девочка со сна.

— Лежи, миленький, Серафима же с ними, — сказала Зоря и уложила его голову на подушку долгим поцелуем в висок. — Ох, хорошо как... до последнего задоха уморишь ты меня, Мишенька... — Придвинулась пылающим лицом к его щекам; ему показалось, что глаза у нее из голубых стали черными.

Он провел ладонью по пахнущим теплом и юностью волосам.

Она тихонько вздохнула.

— А может, Мишенька, надо жить попроще? Ну их всех, пусть подавятся мильоном, пусть тарзыкают да гомозят, а мы детей в охапку, да на Байкал, на остров какой, была бы прикуска к чаю, остальное у нас при себе!

— Будем воевать, Зоя, не отступим; ты рядом со мной, и мне ничего не страшно! Сначала победа, а потом и Байкал, и остров, и тишина! И поездки по миру с тобой и детьми! И будем рядом. Боже мой, как мне хорошо с тобой, моя Зоря!

                                                                                                                                                           16

Прошло уже более недели с отъезда Бутина из Иркутска, а Иван Степанович все никак не мог прийти к определенному решению. Ночами он ворочался с боку на бок в широкой кровати общей с супругой спальни. Агриппина Григорьевна спросыпу тягуче-жалостливо спрашивала: «Батюшка мой, не захворал ли, растиранье, что ли, сделать», — это ее излюбленное лечебное средство от любой хвори! «Спи себе, спи!» Супруга повертывалась на другой бок и могуче всхрапывала. А он до утра крутился. Допутить, чтоб так запросто ухнули его семьсот тыщ, заложенных в дело! Но и первым кричать «Караул!» невместно его положению и репутации. Вдруг Бутин вывернется, стыда не оберешься! Вот ведь незадача: прозеваешь — фитяем обзовут, вперед заскочишь — расходистым прослывешь!

Нелюбовь к Бутину у него привычно уживалась с восхищением и завистью. Как можно любить удачливого коммерсанта, начавшего со ста тысяч и за двадцать лет доросшего, не споткнувшись ни разу, до восьми миллионов! А у тебя всего три с половиной — часть при тебе, в процентном банке, часть в беспроигрышной торговле, и еще глупейшая часть в бутинском деле в виде кредита!

Да, да, Бутин его надул! Такая репутация, такая уверенность в себе, такое видимое могущество, — бутинские прииски, бутинские заводы, бутинские пароходы, бутинская торговля. Бутин в Китае, Бутин в Америке. Там он учредитель, там попечитель, там он даритель — шик и блеск! Император награждает, па триарх благославляет, генерал-губернатор гостит, да еще вдобавок ему в писатели захотелось, книжонки да статейки пописывает! Теперь Хаминов помоги, Хаминов выручи, Хаминов попридержи кредиторов. А он честно свои капиталы множил, честно ссуживал, честно взимал проценты, честно расправлялся с должниками, пренебрегавшими своими обязательствами. И тоже ведь не что-нибудь он, Хаминов! — и Станислава Второго получил, и попечителем в родном Иркутске, и званием тайного советника удостоен...

Он одумывался: не перехватывай, не горячись. «Не перехватывай!» А кто перехватил у него Николаевский чугунолитейный и железоделательный, что на речке Долоновке под Братском! Не господин ли Бутин! Дважды Хаминов упускал этот жирный кус! Был завод казенным, приносил убыток, продали с торгов, братья Трапезниковы опередили тогда Хаминова. У них дело дало трещину, решили сбыть завод. Тут Хаминов и прицелился, тем более брат из Златоуста, мастер чугунного литья, воротился на родину, двадцать лет на плавке металла, он бы Николаевский вытянул. Так ничтожнейший Лаврентьев за сто тысяч у Трапезниковых, задарма, завод перекупил! А у самого оборотного капитала едва на паровую мельницу! Сунул ему Михаил Дмитриевич двести семьдесят тысяч и откупил завод в полное владение вместе с порядочной лесной дачей! И вовновь проехал завод мимо хаминовского носа! А завод, дышащий на ладан, стал давать железа в десять раз больше против прежнего, без златоустинского братца! Миллион прибыли в год! И народ перестал бежать с завода. Так, может, сейчас, Хаминов, ты не сваляешь дурака?

Раз Бутин сам завел речь — давайте, иркутские купцы, учредим администрацию, — значит, нету у братьев никаких средств, извели все капиталы, нечем покрыть траты и долги, пять миллионов тучей нависли над ними, вот-вот гроза грохнет! Тогда зачем кидаться на буреинские прииски! Зачем искать новые кредиты, не рассчитавшись со старыми? Вот и новый пароход у них появился на Амуре, «Соболь», из Данцига перегнали. Неуж московские купцы, иркутские заимодавцы на такое разорительство безропотно глянут?

А все же боязно на Бутина руку подымать. Совесть — что: черево вытрясло, да и совесть вынесло! Хуже — просчитаться, вдруг хитроумный Бутин успокоит московских, томских, нижегородских, верхнеудинских, а иркутские во главе с Хаминовым зашумят. Ведь вот как смело держится: «У нас актив такой-то с превышением, Морозовы за нас, дело, говорят, пустяшное». Не спустит Хаминову, ежли вдруг тот поперек станет!

Вдруг, вдруг!

Что мы Кнопа не знаем? Или Коншина? Или томскую прелестную Евфимию Алексеевну, что уже трех купцов, предлагавших руку и сердце, отвергла, потому как сердца и руки при слабых капиталах пребывали! Налетят, коршунами налетят, беспременно, а Кноп вороном, всех обгонит! А там и другие, как бы и тут не опоздать!

62
{"b":"667102","o":1}