ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

А тут не поняли – хамить немец начал. Типично так, по-немецки, с придыханием и присвистом, – то «белые негры» ему спать мешают, то по свистку в 06:12 кофий не несут, а несут на три минуты позже или раньше, то небо не такого цвета, каким обязано быть в 05:45, то еще что-нибудь выдумает. «Минус ахт евро к вашим чаевым», – подсчитывал на калькуляторе. «Да понеси его леший с его чаевыми!» – согласились егеря. Те, кто постарше, просто молчали.

Ему бы товарища, чтобы скуку развеять, но немца подходящего не нашлось в запасе – может, потому один и приехал, что другие от него отказались. Старшие, было, думали посидеть с ним, но когда прочухали про «белых негров», предусмотрительно оставляли оружие дома, а в покои немца не заходили вообще. Сельской фантазии долго не потребовалось напрягаться – назвали дорогого гостя Гитлерюгендом, и все тут. Одно дело бабыНюрин Гюнтер – тут все понятно и с уважением. Другое дело Гитлерюгенд – тут тоже все понятно и без уважения.

Но контракт есть контракт, раз договорились, надо выполнять. Что ему там надо: кабана, медведя? Сходи с ним, Валера, на засидку. Моросит сегодня, и хорошо – зверь хуже чует. Валера, вздохнув, подчинился: такая работа, да и привык он. В 03:14 был добыт медведь, очень неплохой по здешним меркам. В 03:30 следующей ночи добыли кабана. Ошалели даже опытные егеря – успех серьезный что для охотника, что для проводника: в такой короткий срок выполнить всю программу!

Расчувствовался и Гитлерюгенд: в 12:00 попросил всех участников и организаторов его великолепной охоты (штук сто фотографий сделал с каждым своим трофеем) собраться в его домике – хочет-де отблагодарить напоследок. «Неужто очнулся?» – обрадовались мужики и собрались ровно в 18:10 в назначенном месте.

Описывать охотничьи застолья – дело неинтересное, к тому же результат всегда известен заранее. Но наши-то, вишь, или не пьют вообще (главный егерь – зверь дисциплинарный) – кто из принципа, кто из страха, кто «закодировамши», – или, как главный егерь, пьют, но в меру – так, на человека посмотреть. Всякое видали.

А Гитлерюгенд напился вдрызг. Хорхнул, как вальдшнеп, и крякнул. Посинел, упал – черный язык вывалился. Тут даже самые патриотично настроенные мужики забеспокоились – этого еще не хватало. Давай его откачивать – по щекам хлестать, по грудной клетке, трясти беднягу что есть силы, кто в «скорую» райцентра звонит, кто валидол в аптечке перебирает. «Помираешь ведь, гад, – орут, – а нам за тебя отвечать?!» Валера перекрестился. Третий раз в жизни, как оказалось потом. Краска прилила к лицу немца, язык втянулся, глаза открылись. Испуганные: «Что это было со мной?» – «Так, ничего. Чуть не помер просто. Пить меньше надо», – ответили мужики. Ответ немца озадачил всех: «Нет! Я по плану должен прожить до 95 лет! У меня план!»

Пока немец не крякнет, русский егерь не перекрестится. Все ж таки испугались мужики сильно – пошли утром к батюшке, жившему у церкви, недавно открытой. То, се – рассказали ему: «Нам бы, батюшка, свечку поставить о здравии… немца одного» – чуть не сказали «о здравии Гитлерюгенда», но вовремя спохватились. Священник говорит: об инославных молятся дома, в частной молитве, а свечки поставьте лучше о здравии своих родных и о упокоении тех, кто скончался. «А что с немцем-то вашим?» – переспросил.

– Да-а у него тут чуть план не сорвался, – не выдержал Валера. – План у него такой – прожить он должен до девяноста пяти, а если раньше помрет, то не считается. А сейчас ему под пятьдесят годков, и пьет как лошадь!

– Так ведь не доживет до плана-то!

– А мы о чем!

– Можно мне на него хоть глазком глянуть?

– Ради Бога.

Гитлерюгенд, когда увидел православного священника, как-то весь поджался, в кресло втиснулся. О чем они говорили, не знаю. Сначала просто спокойная речь была – и ломаная русская, и ломаная немецкая, а потом и смех начался.

Вышел батюшка, улыбаясь:

– Хорошо поговорили.

– О чем?!

– А я знаю?

Вышел и немец, и – о чудо! – тоже улыбается: «Кирхе – там?» – пальцем показывает, спрашивает. «Сто метров. Каждый день мимо ведь проезжали». Пошел. Не было его полчаса примерно, мужики опять забеспокоились: «И не отпоешь ведь, если не православный, – батюшка сказал! Сходи, глянь, как он там!» Валера поднялся в храм, вышел, ответил ожидавшим егерям и священнику: «Он там на коленях стоит перед налоем. Не буду ему мешать». – «Ого! Значит, все-таки поняли друг друга», – сказал священник.

С тех пор Гитлерюгендом немца никто больше не называл, а он перестал хамить и нарываться. Наш человек.

Там, где всё настоящее

Там, где всё настоящее. Рассказы - b00000130.jpg

Есть сплетни и слухи. Если к ним прислушиваться, ничего хорошего не выйдет – вред будет сплошной. Веками проверено: честности (и чести) в слухах и сплетнях нет, не красят они человека. А есть байки, веселые случаи, бухтины и «взаправдашние» истории, которые, хоть и не являются правдой, на истину и не претендуют. Между тем правда-то в них просматривается – пусть не фактически-доскональная и временная, но действительный характер людей – участников этих незатейливых историй – раскрывающая. Любое село, любая наша деревня может столько примеров привести – «Война и мир» записной книжкой покажется. Несколько таких баек, бухтин и случаев – записанных, рассказанных, в тысячу первый раз пересказанных, собственными ушами услышанных в самых разных местах России – и являются основой этой истории. Самой что ни на есть правдивой, конечно…

* * *

– Колькя, иди ись.

– Бабушка, не хочу – я непоетый побегаю.

– Иди ись, говорю! Не будешь поетый – будешь отпетый!

С Фаиной Огурцовой спорить отваживаются только в двух случаях: либо не будучи с ней знакомыми камикадзе, либо приезжая в село, где живет Фаина Ивановна, на бронетранспортере и, разумеется, не покидая боевой машины. Поскольку среди миролюбивых жителей нашего села последователей второго варианта нет, а известна она далеко за пределами нашей округи, с Фаиной Огурцовой чаще всего не спорит никто и никогда. Даже внуки и внучки. Тех простачков – приверженцев варианта № 1 – Фаина, во‐первых, быстро знакомит с текущей обстановкой – в селе, парламенте, в мире и в их собственной голове в частности; во‐вторых, сбивает с них городскую суетливую скороговорку, пыль, ну и спесь заодно.

А Колькя и Сано – это внуки. Олькя и Верькя – внучки.

– Хорошие паря, конечно, только у их с мотоцикла в детстве упадено было. Не, у Кольки – с мотоцикла, а у Сани – с лошади. Лошадя норовистая была дак. А с Ольки и Верьки – что и взять. Деуки дак, ино и дильные, конешно. С тех пор и прихиляются1 – тово хочу, этово не буду. Я те не буду!

Не спорят Колькя и Сано, несмотря на два высших образования на каждого, на свое профессорство, не спорит и Олькя, кандидат исторических наук, а Верькя вообще снисходительно и мило улыбается, обладая какими-то там филологическими отличиями, дипломами и премиями. У бабушки дома не забалуешь (хотя балует она их, балует – сами признаются!): скажет баню поправить или веники заготовить – не отвертишься. Траву косить опять же надо – вот внуки и вспоминают детство. И, между прочим, радуются при всем при этом, как самые настоящие дети. Вы когда-нибудь видели, как профессора сено косят, а потом верещат от радости и переполняющих их профессорскую натуру чувств, носясь по полю? Видели бы их студенты!

У нас дома рядом стоят, на самом берегу. Когда приезжаем сюда на лето (дети нос воротят от заморских путешествий), первый наш гость – понятно кто. Хотя гостем назвать Фаину Огурцову затруднительно. Хозяйка она, смотрительница и охранительница. Благодаря ей и дом наш сохранился во время недавнего половодья.

– Шчука! По большой воде приплыла, в печь забралась, выплыть не смогла – я ее и запекла. Большая шчука!

вернуться

1

Притворяться (вологод.).

3
{"b":"679095","o":1}