ЛитМир - Электронная Библиотека

Нонна Весник. Завещание любви

Нонна Весник. Завещание любви - _16940.jpg

Это было во время одной из наших первых встреч. Женя стал рассказывать о своем детстве – как сначала арестовали отца, потом мать, а его, четырнадцатилетнего, повезли в специнтернат для детей врагов народа. Как сбежал по дороге и жил один, продавая книги и вещи родителей, чтобы не умереть с голоду. Он говорил и при этом смотрел куда-то вдаль – будто там на большом экране показывали кадры из прошлого…

Вдруг умолк. Словно очнувшись, обернулся ко мне и, увидев заплаканное лицо, растерялся: «Ты что? Не надо. Не хотел тебя расстраивать…»

Моя любовь родилась из сострадания, и все сорок лет, что прожили вместе, я старалась дать Жене тепло и заботу, которых его когда-то лишили.

В интервью Евгений Яковлевич утверждал, что впервые увидел меня на свадьбе своего фронтового товарища. Но на самом деле это произошло при других обстоятельствах. В ту пору я жила в Ленинграде и была замужем за Нилом Каменевым, с которым Весник воевал в одной артиллерийской бригаде. В начале шестидесятых Театр сатиры, где служил Женя, приехал в Питер на гастроли, и комбриг Александр Федорович Синицын пригласил его в гости. Позвал и других однополчан с женами, в том числе и нас с Нилом. Женя потом уверял, что сразу выделил меня среди «женского контингента», а вот я его совершенно не запомнила. Кажется, даже пропустила мимо ушей, что один из гостей – актер. И лицо не показалось знакомым, хотя Весник уже снялся в десятке картин, среди которых были популярные «Отелло», «Дело № 306», «Старик Хоттабыч».

Как-то Евгений беседовал с очередным корреспондентом, а я курсировала между кухней и гостиной. У нас было заведено: пришедшего в дом обязательно нужно накормить. Услышав, как муж опять рассказывает, что впервые увидел меня на свадьбе друга, поправила:

– Женя, ну это же не на свадьбе было, а у Синицына в гостях…

– Нонка, не вмешивайся! – весело прикрикнул Весник. – Неужели не понимаешь – на свадьбе романтичнее?!

Между первой и второй встречей прошло несколько лет. Уволившись из «Сатиры», Весник служил в Малом театре. И однажды мы с дочкой подъехали туда к окончанию спектакля. С ее отцом я уже развелась, но именно он посоветовал обратиться к однополчанину за советом: в четырнадцать лет Марина вдруг решила, что будет актрисой, но нужно же было понять, есть ли у девочки способности.

Весник появился из двери служебного входа последним.

– Евгений Яковлевич, вы, конечно, меня не помните… – начала я, но по тому, как вдруг ожили его уставшие глаза, поняла: помнит.

– Вы Нонна, жена Нила.

– Бывшая жена. Мы расстались.

– Так вы теперь живете в Москве?

– Да, у родителей. Я же коренная москвичка.

Когда изложила суть проблемы, приведшей к нему, он сразу взял деловой тон:

– Мой друг Володя Шлезингер преподает в Щукинском. Я напишу ему записку, чтобы он Марину посмотрел.

Владимир Георгиевич принял нас приветливо, побеседовал с дочкой, а потом сказал:

– Ты девочка умная, начитанная, но о способностях судить еще рано. Приходи-ка после окончания школы, а пока запишись в театральную студию. Скажем, при ЗИЛе – из этого коллектива вышло много замечательных актеров.

И Марина действительно занималась там до окончания школы, а потом отправилась поступать в училище. Ее срезали на втором туре. Расстроилась дочка ужасно – плакала дни и ночи напролет. Мои попытки утешить ни к чему не приводили. Тогда Весник посадил Марину напротив себя и сказал: «Только не обижайся, но Пашенной или Гоголевой из тебя не получится. А выходить всю жизнь на сцену с единственной репликой «Кушать подано» унизительно. Ищи профессию, в которой могла бы стать одной из лучших».

Забегая вперед, скажу, что вот уже четверть века Марина является владелицей и генеральным директором книжного магазина «Москва» на Тверской. Она кандидат экономических наук, член правления Российского книжного союза. Очень любит свое дело, прекрасно в нем разбирается. Наверняка тогда, много лет назад, дочь на Весника все-таки обиделась, но жизнь показала: он был прав.

После встречи у служебного входа я стала в Малом театре завсегдатаем. Женя играл в половине репертуара и приглашал меня на каждый спектакль со своим участием. Потом провожал до дома. Иногда мы ужинали в «Метрополе». Весник, как и я, был свободен – полгода назад расстался со своей третьей женой, оставив ей и маленькому сыну квартиру на Новом Арбате. Наша привязанность друг к другу росла с каждым днем, но он все не решался предложить жить вместе. Я искала причину: «Боится в очередной раз обжечься? Но ведь знает, что штамп в паспорте мне не нужен. А может, стесняется привести в однокомнатную квартиру, которую делит с мамой?» Однажды, когда шли по вечерней Москве, Женя, тяжело вздохнув, вдруг сказал:

– Тебе только тридцать семь, а мне уже сорок четыре.

Я рассмеялась:

– Подумаешь, всего семь лет!

– Ты не понимаешь – я старше тебя не на эти годы, а на целую жизнь.

Оставшуюся дорогу до дома, а потом и всю ночь вспоминала рассказ Жени о сиротском детстве и военной юности – о том, что он имел в виду под «целой жизнью».

Его отец Яков Весник прошел Гражданскую, стал членом Реввоенсовета. В 1921 году Яков Ильич был тяжело ранен, попал в госпиталь и там познакомился с медсестрой Женечкой, обрусевшей чешкой, которая стала его женой и родила сына. У моей свекрови Евгении Эммануиловны был несомненный талант к музыке. Обладательница сильного голоса, замечательно игравшая на рояле, она училась в консерватории, а когда началась Гражданская, оставила занятия и устроилась в госпиталь. После войны ее приглашали и в оперные труппы, и в оперетту, однако Евгения Эммануиловна выбрала другой путь. Вместе с маленьким Женей поехала вслед за мужем сначала в Америку, потом в Швецию и Германию. Став одним из первых ответственных работников советского торгпредства, Яков Ильич отвечал за поставки иностранной техники для строившихся на родине заводов-гигантов. А его жена, побывав однажды на немецкой птицефабрике и поразившись четко налаженному производству, решила выучиться на зоотехника. Успешно окончила в Германии курсы, и когда в 1932-м Якова Весника назначили начальником строительства «Криворожстали» (потом он стал и первым директором завода), тут же взялась за организацию птицефермы в подсобном хозяйстве.

«Сейчас каждый второй, если не первый, заняв высокую должность, старается скорее набить свой карман, – говорил Женя, – а мой отец получал партмаксимум, который не мог превышать среднюю зарплату рабочего. Маме платили вдвое больше. В моей памяти осталось, как она отчитывала папу за старые брюки и чуть ли не силой тащила в магазин. Но надевать новый костюм отец стеснялся: просил брата, чтобы тот походил в нем месяц-другой, а уж потом носил сам. Персональный «форд», подаренный ему Серго Орджоникидзе, отдал в медсанчасть завода и ездил на работу на трамвае. Вся продукция фермы, которой заведовала мама, распределялась по семьям рабочих – в голодные тридцатые такому «доппайку» цены не было. Кроме того, она стала инициатором всесоюзного движения жен инженерно-технических работников за улучшение быта трудящихся – и в 1936-м получила орден Трудового Красного Знамени из рук отца всех народов… Когда мы втроем входили в театр и весь зал вставал, у меня перехватывало дыхание – так я гордился родителями…»

В июле 1937 года Яков Ильич отправился в Москву хлопотать за арестованного заместителя. Через несколько дней в Кривой Рог пришло известие, что директора завода Весника «тоже взяли». Не желая в это верить, Евгения Эммануиловна с сыном срочно выехали следом. Походы по разным инстанциям ничего не дали – жене даже не сказали, в какой тюрьме находится муж. А в начале ноября пришли уже за ней самой.

«В пять часов утра раздался звонок в дверь, – вспоминал Женя. – Четыре комнаты нашей московской квартиры на Донской улице заполнили люди в форме, начался обыск. Маме каким-то чудом удалось незаметно сунуть мне в трусы сберкнижку на предъявителя. Видимо, она ожидала ареста и положила на счет все накопления – восемьсот рублей. Три большие комнаты опечатали, а в самую маленькую мне разрешили перенести кровать, часть книг и кое-что из посуды. Когда маму уводили, она погладила меня по голове, поцеловала и сказала: «Запомни – твои родители честные люди, и что бы ни случилось, никому не удастся запятнать их имена…» Оставшись один, я долго не мог унять нервный озноб, от которого стучали зубы. Слезы принесли бы облегчение, но их не было».

1
{"b":"687583","o":1}